Мастерская на двоих
Я тридцать один год работаю операционной медсестрой в Ужгородской областной больнице, и палату номер четыре знаю, как свою кухню: третья плитка возле окна треснула ещё в позапрошлом году, а батарея под подоконником гудит, если приложить ладонь. В то дежурство, восьмого февраля, за окном валил снег с Карпат, и в коридоре пахло хлоркой и почему-то мандаринами — кто-то из родственников принёс пациентам целую сетку.
Женщину на койке у окна звали Оксана Дмитриевна. Привезли её накануне вечером с сердечным приступом, поставили катетер, подключили монитор — цифры на экране прыгали ровно, пульс держался. Ей было пятьдесят восемь, и она держала на груди, поверх больничной рубашки, потрёпанную папку с документами, будто это была подушка.
Я как раз меняла ей капельницу, когда дверь открылась без стука. Вошёл мужчина лет тридцати пяти, в кожаной куртке, с телефоном в одной руке и стопкой бумаг в другой. Зять. Виталий — так я его потом узнала по имени, услышанному из его же криков.
— Ты специально это сделала, — сказал он, даже не поздоровавшись, и шагнул к кровати так, что монитор скрипнул проводом. — Пока я был в рейсе, ты переписала мастерскую на племянника. На Андрея! Который там ни разу гайку не крутил!
Оксана Дмитриевна попыталась приподняться, но капельница натянулась, и я придержала её за плечо — не резко, просто так, как удерживают тех, кому нельзя вставать.
— Я ничего не переписывала, — сказала она тихо, и голос у неё дрожал не от страха, а от того, что говорить громко было физически больно. — Я в больнице третьи сутки, Виталий. Как я могла что-то подписывать?
— Не ври мне. — Он потряс бумагами. — Вот выписка из реестра. Мастерская на Минина, сорок два, с сегодняшнего утра принадлежит Андрею Ковалю. Кто, если не ты, дала ему доверенность?
У кровати сидела дочка Оксаны Дмитриевны, Марина — она пришла с ночёвки, в мятой куртке, с бумажным стаканом остывшего кофе в руке, который так и не поднесла ко рту за всё это время. Она смотрела то на мать, то на мужа, как будто видела перед собой двух незнакомых людей.
— Виталий, перестань, — сказала она наконец, — маме сейчас нельзя волноваться, врач же сказал.
— А мне, значит, можно узнавать, что у меня из-под ног выбили дело, за которое я пять лет пахал, из выписки в приложении Дії? — Он навис над кроватью, и монитор за его спиной пискнул, зафиксировав скачок пульса Оксаны Дмитриевны.
Я как раз собиралась вмешаться и попросить его выйти — правила отделения кардиологии на такой случай чёткие, — когда дверь снова открылась, и на пороге встал Николай Петрович, наш заведующий, с папкой в руках. Он редко заходил в палаты лично, обычно посылал ординаторов, но, видно, услышал крики ещё из коридора.
— Молодой человек, — сказал он ровно, но так, что Виталий обернулся мгновенно, — вы находитесь в кардиологическом отделении. У пациентки нестабильная динамика. Или вы выходите сейчас сами, или я вызываю охрану, и вопрос решится без вашего участия.
— Это моя жена, я имею право… — начал Виталий.
— Право лечиться у вас есть, если понадобится, — оборвал его Николай Петрович. — А кричать над постелью человека с ишемией — нет. Выйдите за дверь.
Виталий постоял ещё секунду, сжимая свои бумаги так, что они помялись, потом всё же вышел, хлопнув дверью так, что задребезжало стекло в шкафчике с инструментами. Марина выбежала за ним следом — я слышала через дверь, как их голоса удалялись по коридору в сторону лестницы.
Оксана Дмитриевна лежала, глядя в потолок, и папку с груди так и не убрала. Когда за Виталием закрылась дверь, она заговорила — не мне, а как будто самой себе, но я стояла рядом с капельницей и слышала каждое слово.
Мастерская на Минина досталась ей от мужа, покойного уже восемь лет. Она вложила в неё ещё и деньги от продажи дома в Мукачево — почти четыреста тысяч гривен, — когда Виталий, тогда ещё жених Марины, попросил помочь с расширением: купить второй подъёмник, отремонтировать крышу. Оксана Дмитриевна согласилась с одним условием — что мастерская останется записана на неё, пока не увидит, как у них с Мариной сложится жизнь. Виталий тогда клялся, что это формальность.
Формальностью это было ровно до тех пор, пока три месяца назад Виталий не начал заводить разговор о том, что мастерскую пора переписать на него — «для банка, для кредита на новое оборудование». Оксана Дмитриевна тянула, чувствовала неладное. А неделю назад узнала от соседа по гаражному кооперативу, что Виталий уже возит клиентов и берёт заказы так, будто дело давно его — не спросив её ни разу.
— Я позвонила Андрею ещё в понедельник, — сказала она мне, хотя я ничего не спрашивала, просто продолжала возиться с трубкой капельницы. — Племяннику. Он у меня инженер, честный. Оформила на него доверенность на управление, пока сама лежу здесь. Не отдала ему мастерскую — я её просто закрыла для Виталия, чтобы не успел переписать без меня, пока я тут овощем лежу.
В палату заглянула Марина — одна, без Виталия. Глаза красные, кофе в стакане так и остыл окончательно.
— Мам, — сказала она с порога, — он поехал в мастерскую. Говорит, будет разбираться с Андреем.
Оксана Дмитриевна повернула голову ко мне, и в этом движении было что-то очень спокойное — не то облегчение, не то решимость, которая копилась не один месяц.
— Тамара, — сказала она мне, хотя обращалась, кажется, больше к себе, — принеси, пожалуйста, мою сумку из тумбочки.
Я принесла. Внутри, в боковом кармане, лежал пухлый бумажный конверт — с ним она и приехала в больницу, будто знала заранее, что понадобится. Оксана Дмитриевна достала оттуда сложенные листы: договор дарения доли мастерской на имя Андрея, оформленный ещё месяц назад у нотариуса на Заньковецкой, и заверенную копию, которую она держала при себе как раз на такой случай.
— Марина, — сказала она дочери, — позвони Виталию. Скажи, что документ уже месяц как в силе, у нотариуса, с печатью. Мастерская официально принадлежит Андрею на семьдесят процентов, оставшиеся тридцать — за мной. Пусть приедет и посмотрит реестр ещё раз, только внимательно.
Марина взяла телефон дрожащими руками и вышла в коридор. Через приоткрытую дверь было слышно обрывки разговора — короткие, без криков, будто вся ярость Виталия куда-то делась, как только он услышал слово «нотариус».
Пришла заведующая отделением на вечерний обход — молоденькая, в очках, вечно с планшетом в руках, — сделала замечание, что монитор всё это время показывал повышенное давление, и попросила больше никого не пускать до утра. Оксана Дмитриевна кивнула ей, потом снова закрыла глаза, и на этот раз, кажется, впервые за сутки — заснула по-настоящему, без судорожного сжимания папки на груди.
Через пятнадцать минут в дверях появился сам Виталий — уже без бумаг, куртка расстёгнута, лицо серое. Он остановился у порога, не решаясь войти дальше.
— Тёща, — сказал он тихо, — я в реестре посмотрел. Правда семьдесят на тридцать.
— Правда, — ответила она, не открывая глаз.
— А мне что теперь?
— А тебе — работать, как работал. Только теперь отчитываться будешь передо мной и перед Андреем, а не решать сам, что и когда переписывать, пока я лежу с катетером в вене.
Он больше ничего не сказал. Постоял ещё немного и вышел, на этот раз тихо прикрыв дверь.
Прошло полгода. Оксану Дмитриевну выписали через десять дней, кардиолог поставил ей стент и строгий режим. Мастерская на Минина работает по-прежнему, но вывеску над входом сменили: теперь там значатся два имени — Ковали и Гаврилюк, по фамилии Андрея. Виталий, как рассказала мне потом Марина, когда заходила в больницу с гостинцами для персонала, платит ей теперь официальную зарплату мастера — двенадцать тысяч гривен в месяц, как и любому наёмному работнику в этой мастерской, и все счета на запчасти теперь идут через бухгалтерию, которую ведёт сама Оксана Дмитриевна из дома, за кухонным столом, с той же папкой документов, которую она когда-то не выпускала из рук даже на больничной койке.
