Юлька Остапчук была младше Романа Бенедюка на год, но всегда командовала — так уж повелось ещё с детского сада на Притиски, что в Каневе, где они оба выросли в соседних дворах, разделённых одним только забором из профнастила. Роман рос без отца; Юлька — в полной семье, но с матерью, которая считала, что сын соседки-швеи ей не ровня. Отца у Юльки звали Степан Остапчук, он держал в городе шиномонтаж, а мать, Галина Остапчук, работала в районной администрации и каждого мужчину дочери оценивала как потенциального зятя с перспективами или без.
Роман был без перспектив. После школы пошёл на завод — учеником сварщика, потом сварщиком пятого разряда. Руки в мазуте, зарплата скромная. Юлька после училища устроилась продавцом в магазин стройматериалов на Пушкина. Виделись каждый день — то у её подъезда, то на набережной Днепра, где по вечерам пахло рыбой и мокрым песком с пристани.
К двадцати годам они уже не прятались. Галина Остапчук морщилась, но прямо не запрещала — надеялась, что само перегорит. А тут пришла повестка.
Стоял сентябрь, тёплый, с паутиной на заборах. Роман держал бумажку из военкомата и не мог заставить себя её выпустить.
— Год, Юль. Контракт на год, — сказал он. — Вернусь — распишемся.
— Я жду, — она не плакала, просто вцепилась в его рукав. — Хоть сколько.
Галина, стоя у окна, смотрела на эту сцену так, будто уже знала финал. Соседкам потом говорила: «Сварщик — не пара моей Юле. Она ещё за человека с головой выйдет».
Роман уехал в учебку под Житомир, а дальше — в часть. Первые письма Юльки приходили каждую неделю, пахли её духами «Быть может» — она специально капала на бумагу перед тем, как сунуть в конверт. Потом письма стали приходить раз в месяц. Потом вообще через знакомых — короткие, вежливые.
Галина писала сыну соседки отдельно, будто бы по доброте — спрашивала про здоровье, а между строк вставляла: «Твою Юлю на рынке с Костей Гринюком видели, он в автосервисе работает, тачка у него — «Фольксваген», не наша рухлядь какая». Роман читал и стискивал зубы, но матери Юльки не отвечал — не царское это дело.
Письмо пришло в феврале. «Рома, прости. Я выхожу за Костю. Не дождалась. Не спрашивай, не знаю сама». Он прочитал его в курилке, возле бочки с окурками, дважды. Сослуживец спросил: «Бенедюк, ты чего белый?» Он не ответил. Написал в ответ два слова: «Будь счастлива».
Через месяц мать написала: свадьба была, гуляла вся Притиска, Юлька в белом платье от Гринюков, машина лентами обвязана.
Вернулся он через год — в марте, по раскисшим от талого снега улицам Канева. В вещмешке — две пачки сигарет и зарплата за последний месяц. Мимо дома Остапчуков прошёл, не остановившись, хоть и заметил на подоконнике чужие занавески в цветочек — явно не Галины вкуса, значит, обновляли под нового хозяина.
Соседка, тётка Нина, доложила за чаем: ребёнок у них родился месяц назад, девочка.
Роман кивнул и через неделю уехал в Киев — искать работу. Матери, Оксане Бенедюк, сказал только: «Не моё здесь место осталось». Та всплакнула, но не держала.
В Киеве начинал с нуля — общага в Троещине, разгрузка фур на оптовом складе, потом бригада плиточников, потом своя фирма — ИП «Бенедюк», отделка квартир и офисов. К тридцати двум годам у него было три бригады, офис в полуподвале на Лесном массиве, «Шкода Октавия» с пробегом и репутация человека, который не подведёт со сроками.
Женат не был. Мать звонила раз в месяц: «Когда внуков покажешь?» Он отшучивался: заказов много. Правда была проще — он никого не впускал. Внутри что-то закрылось на тот самый февраль в курилке и больше не открывалось.
Про Юльку он не узнавал. Деньги матери переводил, новости от неё пропускал мимо ушей.
А у Юльки жизнь пошла вкось. Костя Гринюк, пока водились деньги, красовался на своём «Фольксвагене» и кормил Юльку обещаниями про дом в Яблуневе. Года через три после свадьбы родился сын. Как деньги кончились — Костя начал пить горилку с соседом по гаражу, потом уже без повода. Автосервис закрыли за долги, машину продал за бесценок.
Галина к тем годам уже сдала — давление, больница через больницу, и каждый раз, глядя на дочь у кровати, повторяла одно и то же: «Я же тебе говорила, Юленька, что сварщик надёжнее голого обещания. Прости, если неправильно тебя направила». Юлька только гладила ей руку и отвечала, что сама выбирала, мать тут ни при чём, — хоть обе знали, что это не совсем так.
Через девять лет брака, в один из декабрьских вечеров, Костя пришёл в полпервого ночи, стучал ногой в дверь так, что соседи снизу начали грозить участковым. Юлька открыла, не кричала — стояла в проёме.
— Хватит, Костя. Собирай сумку и иди.
Он взял куртку и ушёл в метель — больше не вернулся.
Юлька осталась одна с двумя детьми в родительском доме на Притиски. Галина после той ссоры с Костей слегла окончательно и через год умерла — так и не успев ничем искупить свои письма в часть, только перед смертью сжала руку дочери и сказала: «Простишь — живи, не простишь — тоже живи, только не надрывайся так, как я». Юлька продавала на рынке на Пушкина семечки и орехи с лотка, потом мыла подъезды. Крыша в доме текла, дочке нужны были учебники, сыну — ботинки на зиму. От прежней хохотушки с серыми глазами остался только силуэт в старом пуховике.
И она решилась. Доехала на маршрутке до Киева — с пересадкой в Броварах, два с лишним часа в пути. Нашла нужную улицу по бумажке, которую ей дала знакомая, когда-то работавшая у Бенедюка штукатуром. На двери полуподвала — скромная вывеска: «Ремонт. Отделка. ИП Бенедюк».
Постояла минуту, толкнула дверь.
Роман сидел за столом, разбирал счета за цемент. Поднял голову — и замер. Перед ним — женщина лет тридцати с чем-то, худая, в потёртой куртке, с седой прядью на виске, сумка из дешёвого кожзама прижата к груди, как щит.
— Рома… — голос у неё сел.
Он встал. Долго смотрел.
— Здравствуй, Юль. Проходи.
Она села на край стула, куртку не сняла.
— У меня дети. Двое. Сейчас у тётки в Каневе оставила. Работы нет, Рома. Я мыть, убирать — что угодно. Если есть хоть что-то…
Он смотрел на её руки — потрескавшиеся, с обломанными ногтями, на морщины у глаз, которых не было десять лет назад. И внутри у него шевельнулось то, что он давно считал мёртвым.
— Уборщица нужна. Офис, объекты после ремонта — грязи хватает. Зарплата небольшая, но жить можно. Пять дней в неделю.
Она кивнула, и глаза у неё заблестели.
— Когда выйдешь?
— Хоть завтра.
Он протянул бланк.
— Заполни. Формальность.
Рука у неё дрожала, пока писала. Он молчал — ни слова про прошлое, ни намёка на упрёк.
Когда она ушла, он долго сидел, глядя в стену с календарём от поставщика цемента. Потом сказал в пустоту:
— Ну здравствуй, Юля.
Она вышла на работу на следующий день. Мыла полы, оттирала известку с окон в сданных квартирах, не жаловалась. Через месяц, заметив её всё те же стоптанные сапоги, он без слов положил на стол зарплату за два месяца вперёд.
— Заслужила, — сказал, когда она подняла на него взгляд.
На эти деньги она перевезла детей в Киев, сняла комнату на Троещине — восемнадцать квадратов, но с окнами на солнечную сторону. Дочку записала в школу напротив, сына — в садик на Лесном.
Однажды, после смены, она задержалась — он сидел один, разбирал документы.
— Рома, можно спросить? Почему ты меня не выгнал тогда, с порога?
Он отложил бумаги.
— А зачем? Тебе работа нужна была, мне — уборщица.
— Ты имел полное право. Вся Притиска говорила: вернётся Бенедюк — Костю убьёт.
— А что мне было, драться с твоим Гринюком? Чтобы ты потом с фингалом по рынку ходила? — он усмехнулся. — Я всё понял ещё тогда, в учебке. Понял — и отпустил.
Прошёл год. Дочка Юльки пошла во второй класс, сын — в первый. Роман иногда подкидывал то продуктов, то денег на школьную форму — называл это премией. Она отказывалась, он не слушал.
Ближе к Новому году она привела детей в офис — забрать подарки для сотрудников. Шестилетний сын остановился посреди комнаты:
— Мама, а это дядя кто?
— Начальник мой. Дядя Рома.
— А у тебя почему глаза мокрые?
Юлька не ответила — только зажала в кулаке край его шарфа, который перед этим поправляла.
Когда дети вышли в коридор за леденцами, Роман сказал:
— Юль… если тебе тяжело с двумя — скажи, помогу больше.
— Ты и так… — она не договорила.
— Давай по-другому. Давай — вместе.
— Что значит вместе?
— Значит, я не просто начальник. И не просто бывший жених. А кто-то ещё. Если ты не против.
Она долго молчала, сминая в пальцах край его шарфа, который так и держала.
— А ты не боишься? Вдруг опять так же?
— Войны той нет, армии той нет. И я — не Гринюк. Я тебя не обижу.
Она заплакала — так же тихо, как тогда у автобуса, только слёзы теперь были другие.
Оксана Бенедюк, узнав про это, сперва не поверила, потом разозлилась — приехала в Киев разбираться. Увидела, как Юлька разливает чай на кухне, как дочка зовёт Романа «дядя Рома, а завтра в зоопарк пойдём?», как он поправляет мальчику шарф перед улицей — и замолчала на весь вечер. Уходя, сказала только:
— Ну, смотрите. Лишь бы по-людски было.
— По-людски, мам, — ответил Роман и закрыл за ней дверь.
Через два года они купили дом в Вышгороде — недорогой, в кредит на пятнадцать лет, зато свой. Юлька выучилась на курсах бухгалтерского учёта и теперь ведёт документы в его же фирме. Дети зовут его отцом — без напоминаний, сами привыкли.
Вечером, на крыльце, когда закат садится за Днепр с той стороны, где когда-то стоял их старый двор на Притиски, она кладёт голову ему на плечо.
— Рома, я тебе обещала ждать. И не дождалась.
Он молчит, перебирая пальцами край её рукава — там, где когда-то, много лет назад, она вцепилась в его рукав возле военкомата.
Где-то за забором соседский пёс гремит цепью, пытаясь догнать кота, и звук этот теряется в темноте, а они всё сидят на крыльце, не разжимая рук.
