– Ну и что мне теперь, по-твоему, делать? На коленях у неё просить?
Я стоял на кухне у матери в Виннице, держал в руке чашку с остывшим борщом, и мне казалось, что весь этот разговор идёт не о квартире, а обо мне самом. О том, какой я неудачник, который в тридцать шесть лет с тремя детьми снимает двухкомнатную на Злучке за одиннадцать тысяч в месяц и каждый раз на подачу заявления в банк получает отказ.
Меня зовут Виталий. Моя невестка Оксана получила в наследство квартиру от тётки своей матери — бабы Нины, которая жила одна на Подоле в Старом Виннице, недалеко от набережной. Двухкомнатная, тридцать восьмого года постройки, с высокими потолками и печкой, которую давно переделали под газовое отопление. Не хоромы, но своя. Настоящая.
А у меня — ничего своего. Жена Светлана, трое детей: Максим, Даринка и маленький Тимур, которому в сентябре исполнилось два. Снимаем. Каждый месяц отдаём чужому дяде Петру Ивановичу одну и ту же сумму, и каждый месяц я чувствую, как эта сумма выжирает из меня последнее достоинство.
Когда умерла баба Нина, я, если честно, обрадовался. Не ей, упаси Бог — обрадовался тому, что появился шанс. Думал: ну вот, теперь семья брата нас выручит. Мой старший брат Андрей женат на Оксане уже семь лет, мы с ними не чужие, дети дружат, на Пасху вместе красим яйца у мамы во дворе. Я считал — раз у них появилось лишнее жильё, а у нас дети мёрзнут в съёмной хрущёвке с окнами на север, то она продаст его нам по-божески, ну хотя бы не по рыночной цене. Не подарит — я не настолько наивный, — но хоть навстречу пойдёт.
Мама моя, Галина Петровна, тоже так считала. Она звонила Оксане после похорон, аккуратно, вроде как между делом:
– Оксаночка, раз уж так жизнь сложилась, может, подумаешь о Виталике? Они с детьми в этой коробке живут, а тут простаивает хорошая квартира.
– Галина Петровна, я никому не отказываю в помощи. Но я не отдам квартиру за бесценок. Я могу её сдать, могу продать по нормальной цене, могу отложить на будущее.
Я тогда это услышал от матери и почувствовал, как во мне что-то закипает. «Отложить на будущее» — а моё будущее, значит, подождёт?
Воскресные обеды у мамы превратились в настоящий трибунал. Я сидел, ел её борщ с пампушками, и каждый раз кто-нибудь заводил эту тему.
– Оксана, ты же молодая, здоровая, работаешь нормально. А у них правда нет возможности, – говорила мама, подкладывая мне добавку, будто это должно было меня задобрить.
– У них есть возможность. Они просто хотят получить готовое решение, – ответила Оксана один раз, и за столом все отвели глаза в тарелки.
– Я больше понимаю, чем ты думаешь, – сказала она тогда мне прямо в глаза. – Понимаю, что никто не спрашивает, что чувствую я, просто все уже решили, что я должна сделать со своей квартирой.
Я вышел на балкон, позвонил Андрею.
– Братан, дай мне ещё неделю, я с ней поговорю. Она сломается, она всегда в итоге сдаётся.
Я не знал, что Оксана не спит и слышит это через приоткрытую дверь. Я узнал об этом позже, когда Андрей мне в сердцах выложил, как она ему это высказала. Мне до сих пор стыдно за это слово — «сломается». Будто она не человек, а замок, который нужно подобрать.
Понимаете, я не был злодеем в своей голове. Я видел троих детей, видел жену, которая плачет на кухне, когда приходит квитанция за аренду, видел, как сын спрашивает: «Папа, а когда у нас будет своя комната?» Для меня это было не про жадность Оксаны — это было про выживание моей семьи. Я правда верил, что она просто сидит на богатстве и делает вид, что страдает.
А потом брат мне позвонил и сказал, что Оксана уходит. Собрала вещи мужа — его одежду, ноутбук, кофемашину, которую они вместе покупали на годовщину — и выставила за дверь. Развод был быстрый, почти канцелярский.
Мать потом разнесла по всей родне, что это Оксана развалила семью из-за жадности. Жена моя, Светлана, написала ей сообщение — что-то вроде «когда-нибудь ты поймёшь, что значит бороться за детей». Оксана не ответила. Я узнал это от Андрея только через полгода, когда мы случайно встретились на рынке на Калиновского — он покупал картошку, я тоже, и мы минуту стояли друг против друга, не зная, что сказать, как чужие.
Квартиру на Подоле она так и не продала и не отдала. Через год с небольшим Андрей рассказал: Оксана сделала там ремонт на кухне своими руками, перекрасила стены в светлый, постелила новый линолеум поверх старого рассохшегося паркета. Живёт там одна. В комнате до сих пор стоит старый буфет бабы Нины — не выбросила.
А у меня изменилось вот что. В феврале этого года я взял в ОТП Банке ипотеку — да, под высокий процент, да, тяжело, но взял. На однушку в новостройке на улице Хмельницкого, двадцать восемь квадратов, зато своя. Первый взнос — сто двадцать тысяч гривен — одолжила моя тёща, не попросив ничего взамен, просто дала и сказала: «Отдашь, когда сможешь». Я подписал с ней расписку сам, по собственной воле, хотя она даже не просила бумагу, и теперь эта расписка висит у меня на холодильнике под магнитом в виде ромашки — чтобы помнить, кому обязан.
Когда я расписывался у нотариуса на Соборной за свою квартиру, я вдруг вспомнил тот разговор на балконе. «Она сломается». Никто не сломался.
Брат с Оксаной иногда созваниваются насчёт сына — у них общий Богдан, восемь лет, и это единственное, что их теперь связывает. На день рождения Оксана до сих пор переводит ему деньги, и Андрей, когда забирает сына на выходные, звонит в домофон её квартиры на Подоле, поднимается, стоит в прихожей, пока Богдан собирает рюкзак, и из комнаты видно тот самый буфет бабы Нины.
А я каждый вечер, когда возвращаюсь с работы, снимаю ботинки в своей прихожей, и из комнаты сын Максим кричит: «Пап, иди сюда, я тебе покажу, что построил!» — и я иду, ещё в одном ботинке, оставляя второй у двери.
