Валентина положила вилку рядом с тарелкой и посмотрела на свекровь поверх бокала с минералкой.
— Нина Степановна, у нас дома что, лазарет? Чем так пахнет, будто кто-то неделю лекарство жарил?
— Это зраза с грибами, я специально для юбилея старалась, — ответила Нина Степановна, не поднимая глаз от скатерти. — Рецепт мамин.
— Марьяна, зять Леси, рассказывал, что Леся за два часа такой ужин ставит, что гости из-за стола не встают.
Валентина отложила вилку окончательно. Она давно выучила этот голос мужа — Степана. Спокойный, ровный, будто он не унижает, а просто делится наблюдением за погодой. Раньше от такого хотелось плакать в ванной. Теперь хотелось только одного: сжать зубы, чтобы не выпалить то, что копилось одиннадцать лет.
Леся была женой двоюродного брата Степана. Валентина видела её живьём раза три за всё это время, но знала о ней больше, чем о собственной свекрови — потому что свекровь говорила о Лесе на каждом семейном сборе, в каждый её визит, по телефону каждую среду в девять вечера, минута в минуту. Леся пекла медовик без весов, на глаз. Леся бегала по утрам в кварцевых кроссовках, купленных в фирменном магазине на Хрещатике. Леся успевала на смену в банк и ещё накрасить губы помадой, которая стоила как половина зарплаты Валентины в бухгалтерии коммунального предприятия.
— Может, тебе Лесю в жёны взять надо было, Степан? — сказала Валентина, убирая тарелки. Руки чуть дрожали, голос был ровный. — Было бы у тебя всё в порядке с ужином и с внешним видом жены.
— Ой, не начинай.
— Я не начинаю. Я предлагаю логичное решение проблемы, которую ты создаёшь каждый вечер.
Степан фыркнул и включил телевизор — будто разговор закончился по его решению, а не потому, что Валентина замолчала первой, исчерпав все аргументы. Экран вспыхнул синим, заполнил кухню звуком украинского сериала, вытеснил из комнаты остатки воздуха между ними.
Она домывала посуду и думала о том, каким он был двадцать три года назад. Смешным, нескладным парнем с ломким смехом, который краснел, когда брал её за руку в кинотеатре на проспекте Победы. Расписались они в районном ЗАГСе без свидетелей, вдвоём, потому что он боялся сказать матери раньше времени. Дрожал, когда целовал первый раз у подъезда на Оболони. Куда делся тот человек, Валентина не знала. Может, он никуда и не делся — просто перестал притворяться.
Телефон зазвонил в половине девятого, точно по расписанию.
— Валюшка, ты помнишь про субботу? У меня же юбилей, семьдесят пять лет, не шутки, — голос свекрови звучал бодро, на фоне что-то бормотал телевизор. — Что принести?
— Ничего не надо, Нина Степановна. У вас всё есть.
— Разве что… — пауза, после которой всегда следовал удар. — Леся обещала медовик свой испечь, фирменный. Может, ты тоже что-то сделаешь? Необязательно печь, можно и купить, никто не осудит.
Обычно эта фраза означала ровно противоположное: никто не осудит, но все вспомнят купленный торт и сравнят его с медовиком, испечённым «с душой».
— Придумаю что-нибудь, — ответила Валентина и положила трубку раньше, чем свекровь успела придумать новое сравнение.
Юбилей отмечали в банкетном зале при ресторане на Печерске, где из колонок играл Поплавский, а официантка разносила «Цезарь» порциями размером с чайное блюдце. Валентина принесла вишнёвый пирог по рецепту своей покойной матери — единственное блюдо, которое у неё получалось идеально каждый раз, потому что готовила она его для себя, а не для показа. Леся приехала позже с тортом под фольгой и с порога начала рассказ о трёх часах выпекания, о том, что орехи жарила сама, что форму для них брат привёз из Польши.
— Три часа! — повторила Нина Степановна с восторгом, как про подвиг. — Вот это забота о семье. Не то что некоторые…
Она не смотрела на Валентину, но все за столом поняли, кому адресован намёк. Степан сидел рядом с матерью и резал курицу медленно, сосредоточенно, не поднимая глаз. Раньше, лет пятнадцать назад, он бы хотя бы взглянул на жену и пожал плечом — «не обращай внимания». Сейчас он просто молчал.
Торт Леси разошёлся под аплодисменты и три тоста в её честь. Валентина считала эти аплодисменты и думала о кружке, которая стояла дома на кухне, — обычная белая кружка с отколотой ручкой, которую Степан подарил ей в первый год брака, нацарапав маркером снизу «Моя удача». Он тогда смущался, говорил, что увидел её на рынке на Петровке и сразу подумал о ней.
После третьей рюмки коньяка Нина Степановна решила показать гостям старые фото со свадьбы на телефоне.
— Смотрите, какая Валюшка была стройная, — сказала она соседке по столу, с явным удовольствием в голосе. — А сейчас разъелась. Степан, ты хоть замечаешь?
За столом стало тихо, потом кто-то нервно хохотнул. Степан пожал плечами и произнёс фразу, которая раньше оставалась только между ними двумя на кухне:
— Ну, Валь, ты и правда расслабилась последнее время. Может, в спортзал бы пошла, как Леся.
Леся покраснела от неловкости. Валентина медленно поставила бокал на стол — так, что он даже не звякнул, — и сказала голосом, каким диктуют номер в справочной:
— Степан, знаешь что. Если я не дотягиваю до твоих ожиданий — выход там.
Она показала рукой на дверь зала, встала и вышла из ресторана одна, оставив куртку на стуле. На улице было минус два, дул ветер с Днепра, но она дошла до остановки в одном платье и вызвала такси через приложение, глядя на точку машины, ползущую по карте.
Дома она собрала сумку за двадцать минут — решение давно лежало готовым в голове, чемодан был наполовину собран ещё с весны. Степан приехал через час, взвинченный:
— Ты что творишь? Все на меня смотрели. Мама обиделась.
— А меня одиннадцать лет сравнивают с чужой женой при всей родне, и это, значит, нормально?
— Это была шутка. Мама выпила.
— Твоя мама говорит одно и то же одиннадцать лет, Степан. Трезвая, пьяная — постоянно. А ты молчишь. Ты всегда молчишь.
— Я же люблю тебя.
— Если бы ты меня любил, ты бы встал и ушёл из зала со мной. А не приехал сюда уговаривать вернуться, как ребёнка, который напроказничал.
— Валя, ты совершаешь ошибку.
— Может быть. Но моя.
Он попытался подойти, она отступила к двери.
— Мы в браке двадцать три года.
— Я знаю. Я считала каждый год.
У порога она остановилась и вспомнила про кружку.
— Я зайду за кружкой. Когда тебя не будет дома.
— Какую кружку?
Он не вспомнил. Или вспомнил, но это для него ничего не значило — как и всё остальное, что было связано только с ней.
В отеле у Южного вокзала она слушала шум чужих труб за стеной и думала, что впервые за много лет тишина не давит. Утром позвонила начальнику, Олегу Васильевичу, попросила три дня за свой счёт.
— С вами всё хорошо? — спросил он.
— Да. Уже да.
Эсэмэски от Степана приходили одна за другой: «Давай поговорим», «Прости», «Приходи домой». Она прочитала и стёрла все три, как стирают спам.
В четверг позвонила Нина Степановна:
— Что ты наделала? Степан ходит сам не свой. Сколько тебе денег нужно, я дам, только вернись.
— Спасибо, Нина Степановна, мне ничего не нужно.
— Но вы же в браке, семья. Что люди скажут?
— До свидания, — ответила Валентина и отключилась.
В субботу она купила две книги в «Книгарне «Є»» и сходила в кино одна — комедия ей не понравилась, и это было прекрасно, потому что никто не требовал от неё смеяться вовремя. Позвонила подруге Олесе, с которой не говорила два года, потому что Степан считал её слишком резкой.
— Валька, это ты? — закричала Олеся в трубку. — Где ты пропадала?
— Была замужем. Закончилось.
Олеся приехала через час, обняла её у входа в отель так крепко, что Валентина почувствовала: внутри неё ещё есть жизнь, которая не принадлежит никому, кроме неё самой.
Через десять дней Валентина нашла квартиру-студию на Виноградаре — пустую, с голыми стенами, недалеко от рынка, где продавали дешёвые тюльпаны уже с февраля. Это было чудесно, потому что означало: начинать с нуля, самой выбирать цвет обоев.
В среду, зная расписание Степана наизусть, она зашла в их старую квартиру на Оболони. Степан был на смене. Она открыла шкаф, нашла кружку с отколотой ручкой, завернула в шарф и положила в сумку. На кухонном столе оставила папку — заявление о разводе, уже подписанное у нотариуса на Лукьяновке, и записку сверху: «Кружку забрала. Остальное — через юриста. Счастья тебе, правда».
Она действительно желала ему счастья: ненависть требовала сил, которые ей больше не хотелось тратить.
Через месяц, когда судья на бракоразводном процессе спросила про раздел имущества, Валентина сказала только одно: оставляет совместную квартиру Степану полностью, себе берёт только накопления на отдельном счёте — сорок три тысячи гривен, которые откладывала одиннадцать лет на чёрный день, сама, без его участия. Степан стоял у дверей зала суда, когда она вышла, с кружкой в пакете в руке, и сказал что-то про то, что мама хочет помириться, что можно всё обсудить. Валентина поправила сумку на плече, прошла мимо него к маршрутке на Виноградар и не обернулась — так, чтобы дверь зала суда закрылась сама, без хлопка.
