Орест узнал об этом от продавщицы из киоска напротив её подъезда — та случайно обронила в разговоре: мол, видела, как «скорая социальная» грузила вещи. Он тут же набрал двоюродную сестру Оксану.
— Окса, тётю Валю в пансионат определили? Серьёзно?
— Орест, ей восемьдесят один год, за ней уход нужен постоянный, а у меня трое детей и работа в Варшаве. Там хоть кормят по расписанию.
— Понял.
Он положил трубку и минуту стоял с телефоном в руке, глядя на пустой экран.
Орест работал наладчиком на мебельной фабрике в Ровно, зарабатывал двенадцать тысяч гривен, жил в однокомнатной квартире на Киевской, один — жена ушла три года назад, забрав дочь в Львов. Из всей родни только тётка Валентина возилась с ним после того, как в двадцать два года он остался без матери: варила борщ на неделю вперёд, проверяла, не пьёт ли, на выпускной в университете купила ему костюм в секонд-хенде и сама подшила рукава, потому что денег на ателье не было.
В пятницу он отработал смену и поехал в пансионат — сорок минут на попутке, потом пешком через поле мимо старой водонапорной башни.
Валентина Петровна сидела в холле у окна, в чужой кофте с чужого плеча, и перебирала пальцами край скатерти.
— Орест? Ты как здесь оказался?
— Приехал. Узнал, что ты тут.
— Тут нормально, сынок. Три раза кормят. Не переживай за меня.
— Я и не переживаю. Я тебя забираю.
— Куда забираешь? У тебя однушка, сорок квадратов.
— Разберусь. Договорился с соседкой, Марьяной Остаповной, она медсестрой тридцать лет отработала, на пенсии теперь. Будет к тебе заходить, пока я на фабрике.
— Это ж деньги, Орест. Три тысячи в месяц, а то и больше.
— Я посчитал. Хватит.
Валентина Петровна долго разглядывала его — невысокого, в потёртой куртке, с обломанным ногтем на большом пальце.
— Орест, ты ж у меня невидный совсем. Не удался.
— Знаю, тёть Валь.
— Росту метр шестьдесят пять, плечи узкие.
— Знаю.
— А сердце — удалось. — Она начала медленно складывать вещи в пакет из-под сахара. — В отца твоего. Тот тоже за чужих горой стоял.
Пока она собирала немногочисленные пожитки — очки, фотографию в рамке, вязаную кофту, — к ним подошла заведующая пансионатом, женщина лет пятидесяти с папкой документов.
— Вы кто родственник? Забирать нельзя просто так, нужно заявление от опекуна, а опекуном оформлена Оксана Богдановна.
— Я племянник. Валентина Петровна в здравом уме и может сама решать, где жить. Это её право.
— Процедура такая…
— Процедуру я узнал заранее. — Орест достал из внутреннего кармана куртки сложенный лист. — Вот заявление от самой Валентины Петровны о добровольном выезде, вот копия её паспорта, вот справка из поликлиники, что она в курсе и дееспособна. Юрист в центре бесплатной правовой помощи на Соборной подсказал, что опека не лишает её права самой решать такие вопросы, если нет решения суда о недееспособности. А решения суда нет.
Заведующая взяла лист, прочитала, нахмурилась, но спорить не стала — бумаги были в порядке.
Через два часа они сидели на кухне у Ореста. Марьяна Остаповна уже заходила посмотреть комнату — бывший кабинет, где он убрал стол и поставил раскладушку для себя, а тётке отдал свою кровать у окна.
Вечером позвонила Оксана.
— Орест, ты что творишь? Я опекун, я решаю!
— Окса, ты сама сказала — некогда. А мне есть когда.
— Это не твоё дело было!
— Было. Она меня растила три года после маминой смерти, пока ты в Польше работала и один раз в два месяца звонила. Теперь моя очередь.
— А если ей плохо станет, а ты на работе?
— Марьяна Остаповна под боком, у меня её номер и у неё мой. Всё продумано.
Оксана помолчала и бросила трубку. Больше не звонила.
Валентина Петровна прожила у Ореста ещё четыре года. Умерла тихо, во сне, в той же комнате у окна. На похороны Оксана приехала из Варшавы, привезла венок и конверт с деньгами — на поминки. Орест конверт взял, молча отсчитал ровно половину той суммы, которую сам потратил за эти четыре года на лекарства и уход — восемнадцать тысяч гривен, — и вернул остальное сестре обратно.
— Это лишнее. Она твоя тётка тоже была. Пусть будет по-честному.
Оксана взяла деньги и не нашла, что сказать.
