Сын позвонил в воскресенье вечером, в половине девятого, и сказал: «Мама, давай во вторник пообедаем, только вдвоём». Я сразу решила — что-то случилось.
Матери так устроены. Стоит сыну сдвинуть привычный распорядок хоть на полшага — и в голове уже десять версий несчастья, прежде чем придёт в голову простая мысль: может, он просто хочет посидеть рядом.
Моему Тарасу сорок четыре. Он живёт во Львове, работает инженером в строительной компании, вечно куда-то спешит — то на объект, то на совещание с застройщиком. Если хочет меня видеть, обычно приезжает по субботам с женой Оксаной и двумя внучками, или пишет в мессенджер: «Мам, ты дома?». А тут — звонок в будний день, да ещё и один на один.
— Что-то случилось? — спросила я.
— Нет, мам. Просто хочу поговорить. Спокойно.
После такого ответа я спала плохо. А ещё в тот вечер, в десятый, наверное, раз за неделю, на телефон пришёл звонок с незнакомого номера, который начинался на 068. Я не взяла — положила телефон экраном вниз на подоконник и накрыла его плащом, который снимала у входа. Этот номер звонил мне уже третий месяц, иногда по два раза в день, и я давно перестала гадать, кто это — догадывалась.
Встретились мы в кафе на Вірменській, недалеко от того офиса, где он раньше работал. Пришла — а он уже сидит. На столе стоит компот, заказана тарелка вареников с вишней, моих любимых. И рядом — синяя папка.
Я села, не успев снять плащ, спросила сразу:
— Ну, говори, что там.
Тарас засмеялся и сказал, чтобы я перестала делать похоронное лицо. Открыл папку. Внутри — распечатанные фотографии, какие-то бронирования, несколько листов бумаги. Несколько секунд я вообще не понимала, что происходит.
Потом он объяснил. Хочет свозить меня на несколько дней в Карпаты. Вдвоём. Нашёл старые снимки нашей поездки, когда ему было одиннадцать — через полгода после того, как мы с его отцом разошлись. На тех фотографиях мы в Яремче, возле водопада Пробій, и в маленьком селе под Косовом. На одном снимке я стою в том самом плаще — коричневом, с широким поясом, который сносила потом ещё лет десять, пока он не превратился в тряпку для мытья машины.
Я почти ничего из той поездки не помнила. А он — помнил всё.
Сказал, что это было одно из лучших летних воспоминаний его детства. Я растерялась, потому что у меня в памяти осталось совсем другое. Мне было тридцать семь, я только развелась, работала бухгалтером на заводе и еле дотягивала до зарплаты. Ехали на старом «Москвиче» свёкра, ночевали в дешёвых хатах у местных, бутерброды брали с собой, чтобы не тратиться на кафе. Я помню, как плакала одну ночь в ванной, зажимая рот тем самым плащом, чтобы сын не услышал.
А он помнил другое. Помнил, как мы остановились у реки, потому что он увидел форель в воде и захотел её рассмотреть. Помнил, как ел банош, и ему не понравилось, как потерял свою любимую кепку, и как хозяйка хаты по утрам поила его горячим молоком с мёдом.
— Я тогда не знал, что тебе было так плохо, — сказал он.
Меня это тронуло сильнее, чем я ожидала. Под столом телефон завибрировал снова — тот же номер на 068. Я накрыла его ладонью, не глядя на экран, и подвинула папку с фотографиями ближе к себе.
Идея была — вернуться в те же места. У Тараса получалось взять четыре выходных, и он хотел успеть до того, как у внучек закончится учебный год и начнётся летний хаос с лагерями и дачей.
Моя первая реакция — начать возражать. Что это лишние траты, что Оксана останется одна с девочками, что мне не нужно, чтобы меня куда-то приглашали.
Тарас посмотрел на меня и сказал:
— Мам, я делаю это не потому что тебе что-то нужно. Я хочу поехать с тобой.
Я замолчала. Наверное, слишком много лет я привыкла быть той, кто организует, платит, когда может, спрашивает у всех, всё ли в порядке, и помогает с внучками — поэтому мне было странно, что сын хочет сделать что-то просто ради того, чтобы побыть со мной.
Он признался ещё, что с сорока четырёх лет много думает о времени. Девочки растут, а он начал вспоминать родителей в том возрасте, в котором сейчас находится сам.
Поехали. Повторить ту же поездку буквально не вышло — многое изменилось. Хату, где мы останавливались, превратили в гостевые апартаменты, водопад оказался не тем, что на старом снимке, — его перестроили, добавили мостик.
Телефон на 068 звонил и в поезде, и в первый вечер в гостинице. Я каждый раз выключала звук, пока Тарас разглядывал меню или разворачивал карту, — говорила, что это реклама банка, и убирала телефон в сумку, как убирала в детстве его разбитую коленку под штанину, чтобы он не расстраивался раньше времени.
Но однажды вечером, сидя у реки с двумя чашками кофе, Тарас показал мне фотографию, где ему одиннадцать, а мне тридцать семь, в том самом коричневом плаще. Я долго смотрела на ту женщину. Прекрасно помнила её страх. Но никогда не думала, что сын запомнит её счастливой.
— Знаешь, что я тогда решил? — сказал он, не отрывая глаз от воды. — Что ты самая сильная из всех, кого я знаю. Просто тогда я не понимал, чего тебе это стоило.
Я взяла у него из рук снимок и спрятала в карман того же плаща, что был на мне сейчас — он так и не подошёл по размеру внучкам, и я всё никак не относила его на дачу.
На третий день телефон зазвонил снова, и на этот раз я взяла трубку прямо при Тарасе. Голос оказался женским, незнакомым — нотариус из Львова, Марта Ивановна, у которой лежало дело моей покойной сестры. Оказалось, что ещё в июне на меня открылось наследство — доля в старой квартире на Левандовке, которую сестра так и не успела переписать на племянника, хотя обещала много раз. Тарас посмотрел на меня через стол и спросил: «Это тот номер, который ты всю дорогу прятала?» Я кивнула и впервые за три месяца рассказала ему всё — про звонки, про угрозы, про то, что боялась испортить ему поездку своими делами.
— Мам, ты могла мне сказать, — произнёс он тихо.
— Я уже привыкла сначала решать сама, — ответила я. — А потом говорить, что всё в порядке.
Он накрыл мою руку своей, той самой, которой когда-то держался за мой плащ, перебегая дорогу в Яремче.
Вернувшись во Львов, я поехала к нотариусу — уже не одна, Тарас настоял и сидел в приёмной. На столе у Марты Ивановны лежал готовый договор дарения: племянник, узнав о наследстве, уже два месяца звонил мне через день, то вежливо, то не очень, требуя «отдать по-человечески то, что тётя обещала». Марта Ивановна положила передо мной рядом два листа — дарственную и договор купли-продажи доли — и сказала: «Решать вам, Галина Петровна». Я взяла в руки не тот документ, что лежал сверху. Моя рука секунду держалась над обоими листами, прежде чем выбрать.
Племянник приехал в контору в тот же день, когда узнал, бледный, с телефоном в руке, где уже был открыт его личный кабинет в банке — проверял, пришли ли деньги раньше времени. Марта Ивановна показала ему подписанные бумаги — договор купли-продажи, сто двенадцать тысяч гривен на мой счёт в течение месяца. Он стоял у стола, не глядя на меня, и тихо спросил, почему я не отдала просто так, как обещала сестра.
— Потому что обещала сестра, а подписываю я, — ответила я и забрала свой экземпляр договора.
Он ушёл, хлопнув дверью приёмной так, что звякнули ключи на вешалке у секретаря. Тарас в приёмной встал мне навстречу и молча взял у меня из рук папку с договором, как когда-то я брала у него из рук разбитую коленку, чтобы нести её сама.
На улице он помог мне застегнуть плащ — верхняя пуговица давно разболталась — и сказал:
— Теперь понятно, в кого я такой упорный.
Деньги пришли через три недели. Часть я отложила на ремонт крыши у себя на даче под Брюховичами, часть — на тот же счёт, с которого когда-то оплачивала Тарасу секцию плавания, а теперь откладываю внучкам на подарки к окончанию школы. Старый коричневый плащ я всё же отвезла на дачу — но не в тряпки, а повесила в сарае на гвоздь, рядом с садовыми инструментами, чтобы было во что выйти под дождь поливать грядки.
