Запах дома престарелых
Ты знаешь, чем от тебя пахнет? Домом престарелых. Камфорой и старостью. Я так больше не могу.
Екатерина стояла у раскрытого окна кухонной хрущёвки в спальном районе Киева. Вместе с ожогом отчуждённости в воздух врывался звук вечерней электрички и запах холода. Во дворе соседская кошка по прозвищу Дымка осторожно обходила лужу, ставшую почти ледяной. Слова мужа, Сергея, вползли ей в уши, как сквозняк, и она не сразу решилась повернуться. Повернулась.
Сергей стоял посреди кухни в только что выглаженной рубашке. Светло-голубой той самой, что Екатерина купила ему весной на Колхозном рынке, среди криков зазывал и запаха селёдки, тщетно выбирая что-то «лёгкое, немнущееся», как он просил. Тогда он ждал её в «Жигулях», слушая столичный поп, и казался вполне довольным жизнью.
Ты меня слышишь? спросил он теперь.
Слышу, ровно отозвалась Екатерина. Свой собственный голос она едва узнала.
Сергей бросил на старый табурет спортивную сумку большую синюю с логотипом вёрткой украинской фирмы. Екатерина прекрасно знала её: в кладовке под стопкой лыж, позабытых лет восемь назад, она собирала в себя прошлую жизнь.
Я ухожу, сказал он. Мы оба это понимали. Давно.
Она долго смотрела и на сумку, и на его руки спокойные, уверенные. Ни тени метания. Решение было принято Сергеем давно, звучащие сейчас слова только подтверждали неизбежность.
Давно, тихо повторила она.
Да, его плечи вздрогнули, будто он прыгнул через забор. Я не хочу сцен, Катя. Просто так нельзя уже. Ты всё время здесь, с мамой своей, этими процедурами, всё здесь застыло… Я не могу.
Запах. Сукин сын, этот запах. Пять лет подряд Катя вставала в шесть утра, потому что Раиса Львовна встать позже не могла так устроен чужой, больной организм. Пять лет камфорное масло, пелёнки (когда-то назывались памперсами, теперь «впитывающие простыни»), кашель за стеной, ночь со «скорой». И за эти же пять лет её проекты разработки, дипломы, эскизы лежали в толстых папках на рабочем столе. Ей некогда было и некому, и сам же говорил: «Катя, ну больше некому». Она понимала.
Прямо сейчас уходишь? спросила Екатерина.
Да.
Хорошо, она кивнула.
Он смотрел на неё ожидал ли вопля, истерики, просьб? Не получила он ничего. Не потому что Катя знала ответ, а потому что вопрос стал лишним.
Сергей взял сумку, секунду колебался у двери.
Ключи на комоде в прихожей оставлю.
Хорошо, тихо.
Замок щёлкнул. Дверь хлопнула. Звук Серёгиных шагов по лестнице вхолостую этот звук Катя знала как биение собственного сердца. Сразу стало не просто тихо как после выключенного фона телевизора, когда вдруг слышнее стук твоей тишины.
Катя посмотрела на связку ключей. Потом на табурет там больше не было сумки.
Вернулась на кухню, долила воду в чайник.
Пять лет назад Раиса Львовна слегла после инсульта прямо за праздничным столом, в день рождения Сергея. Екатерина пекла пирог с вишней Раиса Львовна сказала «вкусно», а потом рука отнялась так, что не спутать с обмороком. Вызвала «скорую» Екатерина. Сидела рядом в «Газели», держалась за руку матери, которая уже не отвечала.
Сергей был на корпоративе и ответил лишь с третьего раза.
Потом диагностировали: паралич левой стороны, нужда в уходе, домашние условия допустимы только если круглосуточно кто-то рядом. Сергей тогда сказал: «Ты всё равно дома сидишь, Катя. Проекты подождут…» Она промолчала, убрала папки со стола в студию, подальше.
Чайник захлебнулся, Екатерина заварила крепкий индийский чай. Сквозь мутное окно смотрела во двор. Ни кошки, ничего только лужа осталась.
Три дня она почти не выходила из квартиры не из слабости, просто не понимала, зачем выходить. Её тело привыкло работать как часы: шесть подъём, в семь компрессы, в десять завтрак, в час обед, прогулка в четыре, укладывание в семь. Теперь всё исчезло и даже тело не знало, что делать.
Вещи стояли на местах: кресло-каталка у стены, пакеты с подгузниками под кроватью. Коробка лекарств в коридоре с её собственными наклейками: «Утро», «Вечер», «Давление». Смерти Раисы Львовны было уже три месяца, но всё вещи, запах, система никак не исчезало.
На четвёртый день Катя вынесла из шкафа три огромных черных мешка и начала уборку. Без спешки методично. Подгузники, пристроенные по полкам пелёнки, упаковки лекарств, каталки. Кресло, которое вывезти было сложнее всего ведь она помнила прогулки под акациями и взгляд матери: пристальный, прощальный. Кресло разобрала частями, выносила по очереди.
Долго стояла под струями горячей воды смывая себя селёдочный запах железа, зелёнки, прожитых не своей жизнью лет.
В зеркале увидела себя не сиделку, не жену, не чужую дочь. Женщину пятидесяти двух лет. С россыпью седины, которую не красила: некогда, незачем. Теперь было свободное утро.
Утром пятого дня позвонила в парикмахерскую на ближайшей улице.
Мастера звали Лариса ей чуть за тридцать, с уверенными движениями и урождённой киевской деликатностью. Екатерина объяснила: убрать лишнюю длину, что-нибудь сделать с сединой. Лариса запросто предложила мелирование: «седина станет акцентом, не пятном», и короткую стрижку, чтобы открыть шею.
Делайте, Екатерина только кивнула.
Два часа она сидела в кресле в зеркале возникала новая женщина. Или нет та же, просто очищенная от нескольких лет пыли.
Выйдя наружу, она первым делом почувствовала октябрьский ветер в волосах. Вдруг: «Я нигде не спешу». Купила кофе в бумажном стакане и пошла некуда, просто вот так.
Развод длился четыре месяца.
Сергей явился в суд с адвокатом с Репнинской молодой, остроумный, с прилизанными манерами. Екатерина пришла одна не потому что принципиально, просто не пыталась что-то отвоевать.
На второе заседание Сергей привёл новую избранницу лет тридцати, волосы в низком хвосте, пальто в клетку, новые туфли. Она стояла в стороне, уткнувшись в смартфон.
Екатерина, тихо подошёл Сергей. Я бы поговорил о квартире.
Не стоит, сухо.
Но…
Серёжа. Мне нужна только студия что была моей ещё до тебя. Квартира, машина, дача себе.
Он молчал, а адвокат что-то строчил в блокноте. Сергей ждал: торга, сцены, упрёков за пять лет ухода за его матерью. Екатерина не стала напоминать. Ни про жертвы, ни про упущенные проекты. Она не хотела видеть, как он путается в извинениях и обвинениях.
Студия на Большой Васильковской её собственное гнёздышко. Маленькая, одинокая, двадцать два квадрата, в которых всё привычно: письменный стол, чертежи, растения на окнах. В ту же ночь, в которую судья подписал бумаги, Катя осталась там одна.
Она лежала на диванчике, смотрела в потолок. И не боялась. Вдруг. Поняла можно не бояться.
Она начала обзванивать старых коллег. Бюро «Зелений абрис», где Катя работала до перерыва, встретило приветливо, но главный архитектор, Дмитрий Павлович, осторожно напомнил: пять лет громадный срок, рынок меняется, нужно быть в потоке. Обещали позвонить Екатерина знала, что не позвонят.
Дальше был частный офис подруги Инны, потом отдел городского озеленения и там кадров не нужно.
Катя смотрела в окно. За окном ноябрь, мокрые ветки лип, прохожие кутаются в воротники. Она сообразила: за эти годы мир ушёл вперёд, пустое место занял кто-то другой. Она открыла ноутбук смотрела новые программы, училась ночами.
В декабре Катя нашла работу. Не «работу мечты», но помощник в питомнике на Троещине. Хозяйка Анна Ильинична, ушлая и быстрая: «С растениями умеете? Тогда берём. Зарплата невелика, но работа настоящая».
Оказалась правда, настоящая. Руки в земле, время в теплице, дыхание у корней.
Именно там она впервые услышала от Анны Ильиничны про заброшенную оранжерею у Днепра.
Екатерина давно колебалась но в свободное воскресенье надела пальто и пошла.
Оранжерея пряталась вглуби сквера за старыми вязами. Первое, что врезалось в глаз тусклое стекло, заросшее лианами. Металлический каркас, кое-где проржавевший, фанерные заплатки, дорожка укрыта листьями.
Внутри живое царство: беспорядок, зелёное буйство, растения росли словно вольные украинские казаки, протягивая вверх руки, вцепляясь друг в друга. Были крошечные мандарины, буйные пальмы, орхидеи на деревянных стеллажах, оставленные, но не погибшие.
В животе у Екатерины зашевелилось что-то забытое.
По записи? голос заставил вздрогнуть.
Из боковой двери вышел Николай Семёнович невысокий, густая седина, свитер крупной вязки, руки рабочие.
Нет, Екатерина сбита с толку. Я просто увидела… если нельзя…
Почему нельзя. Он мягко. Я тут директор, если хотите.
Я ландшафтный архитектор. С огромным перерывом.
Он помолчал и сказал:
Пойдёмте, покажу, что у нас есть.
Они ходили почти два часа. Николай Семёнович показывал каждый угол, рассказывал, что когда-то было и что теперь. Оранжерею обещали «временно» отремонтировать, но сем годами она оказалась в подвешенном состоянии.
Я могу помочь, робко сказала Екатерина.
Денег не обещаю.
Я понимаю.
Приходите в четверг.
Так и пошло. Питомник Катя оставила там, на Троещине, пожелали удачи. Оранжерея стала теперь её миром. Она делала реестр всё как по науке: растения, местоположение, состояние. Чуть позже рисовала схемы, проектировала система дорожек и зон: цитрусы, пальмы, тень, свет…
Николай Семёнович кивал: «Люди пойдут. Пространство это важно».
Зимой Екатерина потратила почти весь запас гривен от развода на ремонт и закупки. Стекло, мастера, новый грунт. Николай Семёнович на подхвате: поливал, разносил обрезки, говорил с растениями всерьёз.
В январе Екатерина впервые позвонила старой подруге Рите. Та первым делом пригласила на пельмени, слушала без вопросов, без суеты. В конце спросила «Ты как?» Катя впервые сказала правду: «Нормально. Правда нормально».
Февраль в оранжерее был необычен.
Как-то в разгар рутинной пересадки вошёл мужчина: лет под шестьдесят, крепкий, широкоплечий, с планшетом.
Извините, спросил он, Николай Семёнович здесь?
За пальмами напротив.
Красиво становится. Год назад было совсем не так.
Спасибо. Мы стараемся.
Он представился Алексей Петрович, инженер. И сразу по делу: вопросы о кровле, стыках, даже по сортам цитрусов проконсультировался. Он слушал Екатерину внимательно, с профессиональным интересом.
Потом появлялся всё чаще не только по делу. Он разбирался в конструкциях, знал, как читать проектировку чужих рук.
Март «неофициальное» открытие. Катя с Николаем Семёновичем просто повесили объявление на калитке парка на первую неделю пришло тридцать человек. Старушка сказала, «в детстве у бабушки была такая же герань».
Вскоре благодаря успеху службы сделали Екатерину главным специалистом по озеленению при оранжерее. На этот раз официально, небольшой оклад, но с настоящим смыслом.
В апреле Алексей пригласил её на кофе: не из попытки романтики, а просто «Вы уже три часа не останавливались». Он рассказал про свою жизнь дочь в Харькове, развод, командировки. И Катя наконец-то нашла пространство рядом с мужчиной, где не нужно врать, быть никем просто быть.
Рита немедленно затребовала подробности Екатерина почти смеялась, рассказывая: так спокойно, так легко смеяться просто потому что можно.
О Сергее она слышала от общих знакомых. Сначала узнала, что новая подруга ушла от него он хотел детей, а она нет, или наоборот; потом коллеги Сергея сказали уволен, связи разорваны.
Катя не судила она знала: прощение важнее злости, даже если слова, сказанные когда-то («ты пахнешь домом престарелых»), по сей день ноют в сердце.
В оранжерее летом всё цвело первые мандарины, запах хвои, люди с детьми. Николай Семёнович был счастлив, но говорил: всё благодаря Кате.
В сентябре телефонный звонок от Сергея. Хотел увидеться, говорить по душам. Она не отказала, но назначила встречу на рабочем месте.
Он пришёл осунувшийся, с хризантемами из ближайшей подземки. Поздравил, сказал, что Катя «живая», другая. Он хотел вернуться. Екатерина кивнула, но отказала: «Я выбрала себя, свою работу, этот сад. Я не злюсь, правда, просто выбрала по-другому».
Он спросил про Алексея она ответила, что его это больше не касается.
Ты была лучшей женой, которую я мог представить, тихо сказал он.
Я знаю.
После его ухода Катя наливала хризантемам в вазу воду цветы стоят дольше, если о них заботиться.
Октябрь медленно выдался ноябрём. Екатерина запустила проект расширения оранжереи заявку на грант одобрили. Николай Семёнович с тортом и крошками, которые залетели на эскизы они оба смеялись.
Алексей стал бывать чаще приносил то кофе, то домашний глинтвейн, помогал советом. Их разговоры стали настоящими партнёрскими: схемы, расчёты, планы даже испанский инжир посадили вместе.
Екатерина Сергеевна, однажды сказал Алексей, когда за окном начал падать первый снег. Мне нравится с вами работать… и просто быть рядом.
Она посмотрела сквозь большое окно: нарезные хлопья снега ложились на облетающий город, а в оранжерее пахло цитрусами и хвоей.
И мне, просто ответила она.
Уютная теплица, чистое стекло, мандарины, запах свежего хлеба с ближайшей пекарни и тихая музыка включенного радио Екатерина сидела и думала: вот оно, её настоящее. Место, которое согревает изнутри, каким бы холодным ни был мир снаружи.
О хорошем думаете? спросил Алексей.
О хорошем, кивнула она, улыбаясь.
И снег за окном падал медленно и легко, а внутри всё было по-настоящему.
