Меня нет
Опять купила эту чепуху? Геннадий с грохотом поставил пакет на кухонный стол; внутри что-то звякнуло. Я же просил: никакого «Велюра». Дорогой и ни к чему.
Нина Сергеевна стояла у окна, будто вглядывалась сквозь стекло в прошлое. На пустом дворе давно не было ни веселых ребятишек, ни задорных голубей, что раньше табунами срывались с земли от чьих-то быстрых шагов. Когда-то соседи выпусками сидели на скамеечках, обсуждали последние городские новости, а нынче двор будто вымер. Всё стало тихо и однообразно. А она вдруг вспомнила: когда в последний раз баловала себя чем-то просто так, не по необходимости, а по желанию?
Это крем для рук, Гена. Триста восемьдесят рублей, с мягкой усталостью сказала она.
Триста восемьдесят, да. У тебя с арифметикой плохо или с памятью? проворчал Геннадий.
Она не спорила. Поведенным жестом вынула из пакета маленькую баночку с золотистой крышечкой и поставила ее на подоконник рядом с геранью. Герань давно не радовала цветами, всё собиралась пересадить да руки не доходили.
Нина, я к тебе обращаюсь.
Слышу, Гена, отозвалась она и вышла на кухню.
В холодильнике роптало эхо прошлой недели остатки супа, кусочек сыра в газете. Она смотрела внутрь, пока за спиной не хлопнула дверь Геннадий ушел в кабинет. Только тогда она позволила себе выдохнуть.
Пятьдесят восемь лет. Самарская квартира в три комнаты на проспекте Металлургов когда-то новой, теперь уставшей от обоев и трещинок. Двадцать девять лет с Геннадием Павловичем Ларионовым под одной крышей; взрослый сын Антон звонит из Одессы по воскресеньям, правда, иногда забывает. Дача на Днестре, старенький «Ланос», который водит только муж. И работа библиотекарь в городской библиотеке. Восемнадцать лет прошли за стеллажами с книгами и добрыми словами постояльцам.
Жизнь была. Никто её у Ларионовой не отнимал.
Она достала курятину, приготовилась крошить на ужин, но застывала с ножом в руке у пустого окна. Даже голубей уже не было не стало даже прошлогодней травы под трещинами асфальта. Она стояла и почему-то не могла сделать первый надрез.
Нина вдруг вернулась к подоконнику. Открыла баночку аромат был тихий, чуть уловимый, с ладонью весны. Понемногу намазала на тыльную сторону ладони коже будто стало чуть легче. Словно кто-то обнял за руку.
Закрыв банку, Нина принялась за готовку и поплелась дальше по кругу собственной жизни.
Вечер прошел как обычно. Геннадий поужинал молча, сел за телевизор, ушёл спать. А Нина всё сидела и перебирала старые журналы по садоводству, в которые уже не верила. Чай в тонком стакане давно остыл. Она просто сидела.
На следующий день на работе Людмила Андреевна, старшая из библиотекарей женщина, казалось, вечная, как стены библиотеки, плакала за стеллажами.
Люда, что случилось? тихо спросила Нина.
Ничего, Нин, ерунда Личное, махнула руками Людмила.
Хочешь, расскажи.
Да нечего тут всхлипнула, высморкалась. Дочка вчера позвонила: мол, устарела ты, мама. Не понимаешь жизни. Я ей что-то про мужа сказала, а она в ответ старым уставом живу
Она не права, рискнула возразить Нина.
Ты откуда знаешь?
И правда, она не знала. Долго они стояли в молчании, чувствуя запах бумаги и старого шкафа. Потом пошли каждый по своим делам.
В обед Нина выбралась наружу. Самарский апрель был всё ещё прохладен, и, закрыв глаза на скамейке, она позволила свету тронуть веки оранжевым. Она думала о Люде и ее дочери. О себе самой.
Нина Сергеевна Ларионова, девичья фамилия Комарова. Уроженка Куйбышева, выпускница пединститута преподаватель русского языка и литературы. Вышла замуж «запоздало», по сибирским меркам. Геннадий был инженером, надёжным и серьезным. Антон появился через год. Потом мама, потом декрет, потом снова работа Всё шло ровно, удобно. Но сейчас Нина чувствовала: в этом ровном и удобном что-то было потеряно и не называлось словами.
Когда она открыла глаза, на скамейке напротив уже цвела дикая слива белыми нежными цветами. И тут она вспомнила: последний раз рисовала пастелью еще в институте, «для души», потом всё куда-то кануло.
Нина набрала номер сына. Антон ответил на третий гудок, голос был деловой, занятый.
Привет, мам, всё хорошо?
Да, просто решила позвонить.
Я сейчас на встрече Давай вечером?
Конечно. Он не перезвонил, что стало обычным.
Путь домой был знакомым до последнего шва в асфальте: булочная, аптечный киоск, сквер с облезлой лавкой. Всё восемнадцать лет одна дорога.
Геннадий дома, за компьютером. Она разделась, разогрела в микроволновке остатки супа, посмотрела на баночку крема на подоконнике, подумала, что муж прав триста восемьдесят рублей, зачем? Но запах был приятный, баночка осталась стоять.
Прошло две недели. Жизнь катилась своим порядком. А потом на пороге библиотеки появилась Светлана.
Женщина лет сорока пяти в бордовом пальто, уверенная походка, стрижка короткая прямолинейная. Засобиралась оформлять читательский, озвучила список книг: психология и что-нибудь по акварели.
Акварель? не сразу поняла Нина.
Да, в детстве пробовала, хочу вспомнить.
Нина выдала ей абонемент и указала стеллажи. Светлана по-хозяйски бродила меж книжных рядов, листала, ставила обратно, снова брала. В ней была какая-то самостоятельность, которой Нина только завидовала.
С полками у психологовой литературы:
Вы сами что-нибудь читаете из этого? спросила Светлана.
Иногда.
Давно здесь работаете?
Восемнадцать лет.
Взгляд её был не оценочным, а по-настоящему внимательным.
Это много Вам нравится?
Ответ был не очевиден, но Нина сказала:
Книги нравятся. Место привычное.
Привычное перекатала слово Светлана. Взяла книги и ушла.
Через неделю Светлана снова пришла и вдруг предложила:
Я по субботам на мастер-класс по акварели хожу, небольшая группа. Присоединяйтесь, если хотите.
Отказ хотелось дать автоматически, но почему-то спросила:
Где это?
Арт-студия «Белый свет», улица Галактионовская, в одиннадцать.
Весь вечер Нина перебирала бумажку с адресом, хранила то в кармане халата, то на подоконнике. Геннадий не спрашивал, как обычно.
В пятницу за ужином сообщила:
Завтра пойду на мастер-класс, акварелью рисовать.
Сколько стоит? поднял голову муж.
Не спрашивала еще.
Ну, иди, если делать нечего.
Эти слова “если делать нечего” звучали двадцать девять лет.
Утром надела серый свитер, темно-синие брюки. В зеркало посмотрела на себя впервые за долгое время внимательно: не молодая уже, но не плохая. Волосы с сединой, но густые. Крем на руки и шею.
Вышла заранее.
Арт-студия была на втором этаже старого дома. Белые стены, скрипы пола, солнечный свет. Светлана уже ждала. Вокруг еще четверо женщин, разного возраста, и мужчина в клетчатой рубашке; все за длинным столом с листами бумаги перед собой.
Проходите, Нина! улыбнулась Светлана.
Молодая преподаватель Зоя объяснила: сегодня рисуют сирень. Первая линия акварель расползается, цвета смешиваются, второй мазок идёт не туда. Через час рисунок получился расплывчатый но живой.
А ведь настроение есть, похвалила Галина, пожилая женщина напротив.
Может быть улыбнулась Нина.
После мероприятия Светлана позвала в кофейню. За кофе она говорила просто:
Переехала из Казани после развода. Первое время было страшно, потом стало по-другому. Интересно быть с собой.
Вы замужем? спросила Светлана.
Двадцать девять лет.
Оно того стоит?
По-разному, честно ответила Нина.
Геннадий встречал у телевизора; ужинала одна. Рисунок сирени прислонила к стене у цветка герань вдруг пустила бутон.
Занятия стали каждосубботними. После них разговоры со Светланой о книгах, работе, жизни. Светлана рассказывала про Казань, дочь, работу бухгалтером. Нина однажды спросила:
Вам здесь не одиноко?
Бывает. Но другое одиночество когда рядом был человек, а ты всё равно одна. А теперь одна, но не одинока. Понимаете?
Нина понимала. Внутри что-то сдвинулось, как весенний лед.
В мае объявили конкурс на мероприятие для жителей района. Мысли сами собой сложились провести встречу женщин, настоящих, не литературных, показать их истории и работы. Нина вызвалась организовать.
Светлана поддержала. Галина согласилась с условием, что говорить долго не заставят.
Дома Геннадий чаще стал замечать, что жена занята. Пару раз обронил:
Ужин был холодный.
Но на живые глаза Нины не обратил внимания.
Июнь. Вечер был удачным: собрал тридцать человек, в основном женщин, разного возраста. Галина делилась историей глины и рук, Светлана страхом перед переменой. Наталья Ивановна впервые читала стихи при людях.
Ты всегда умела с людьми, просто не позволяла себе, сказала после встречи Люда.
Дома муж спал, а герань цвела. “Я боялась не нового, а привычного”, вспоминала слова Светланы, глядя на крем и сирень на стене.
Антон позвонил однажды в среду.
Мам, мне Светлана написала: мол, ты неожиданно крута и ведёшь мероприятия. Почему я не знал?
Ты и не спрашивал
Прости, мам, расскажи.
Она рассказала. Антон слушал.
Ты молодец, сказал он.
Первый раз в жизни, усмехнулась Нина.
Пора было, ответил сын.
Пожалуй, да
В июле Антон приехал принес сыр, орехи; слушал мать не перебивая. На его фразу: “Ты как будто больше стала” Нина только улыбнулась.
Когда яснее видишь себя, яснее видишь всё вокруг. Это иногда страшно.
Ты сказала об этом папе?
Я не умею, шепнула она.
Попробуй.
В сентябре руководство предложило расширить формат вечера. Повысили ставку.
Вы стали другой этим летом, улыбнулась заведующая. Лучше.
Библиотека стала вдруг её местом по-настоящему.
Дома что-то изменилось: Геннадий стал подмечать, что жена всё чаще занята, что у неё появились новые знакомые.
Кто эта Светлана?
Подруга.
Когда только успела завести подругу?
Привычка такая, ответила Нина.
Они впервые за долгие годы говорили честно. Геннадий растерялся не знал, радоваться ли или пугаться.
Ты стала другой, произнёс он. Ты тут, но другая.
Гена, когда мы с тобой последний раз говорили, не про быт, а по-настоящему?
Мы говорим, растерянно, по-детски.
О чём?
Ответа не последовало.
Ноябрь принёс новый вечер в библиотеке теперь пришли семьдесят человек. Нина выступала с текстом, который написала сама про то, как возраст открывает новые двери. После к ней подошла Евдокия Матвеевна женщина восемьдесят три года:
Ты про меня говорила, детка?
Про всех нас, ответила Нина.
Думаю, опять попробую вышивать! засмеялась старушка.
Декабрь тихий, с кружком по средам. Люда, примирившаяся с дочерью, впервые пришла рисовать акварелью; первая ветка вышла кляксой, но настроение у всех было бодрое.
Дома напряжение, но уже иначе.
Однажды вечером Нина зашла в кабинет к Геннадию:
Надо поговорить.
Ну, говори.
И в первый раз медленно, по-настоящему выговорилась. Сказала, что жила будто бы её самой и не было, и что виноваты оба. Муж впервые за много лет слушал молча, не перебивая.
Я не умею жить иначе тихо сказал он.
А я хочу попробовать, по-настоящему.
Он не хотел, чтобы она уходила; для него это было слишком трудно но впервые через много лет появилась робкая честность попытки.
Январь заледенел стекла, но в душе начало таять что-то. Нина вела кружок, занималась живописью, герань зацвела.
Светлана реже приходила проблемы на работе, новые заботы. Но поддержка осталась. Скоро должен был быть весенний фестиваль.
Мне нравится большая работа, с удивлением для себя призналась Нина.
С Геннадием тоже стало иначе: спокойно и сложно. Болезни пришли, привыкли делиться новостями о самочувствии.
В феврале Люда позвонила поздно вечером, рассказала о перемирии с дочкой и захотела прийти на мастер-класс сначала боялась, но решила попробовать.
Весной фестиваль одобрили, Антон собирался приехать.
Однажды ночью неожиданно позвонила Светлана:
Мне предлагают вернуться в Казань. Дочь там, работа хорошая. Я думаю, но боюсь потерять то, что здесь выросло: кружок, людей, тебя
Нина долго смотрела в окно:
Ты уже всё решила. Не бойся нового, сама мне говорила.
А как же ты?
Продолжу, просто ответила Нина.
А утром, проснувшись и вдохнув застоявшийся запах старого дома, она подошла к подоконнику. Герань цвела, старый рисунок с сиренью выцвел, но всё равно был красив. Пустая баночка от крема «Велур» всё ещё стояла здесь память о том, как однажды ей захотелось просто для себя.
Впервые за долгие годы Нина знала она продолжит.
