Я мыла посуду, когда муж ворвался с криком. Опять мать. Опять недоверие. Ну вот сколько можно?
Ты зачем моей матери наплела про деньги?!
Людмила Сергеевна стояла у мойки и аккуратно смывала пену с тарелки, когда на кухне возник её муж. Именно возник: не вошёл, не зашёл тихонько, а буквально впорхнул, с перекошенным лицом, едва не стуча кулаками по бокам. Она вздрогнула и чуть не выронила тарелку обратно в мыльную воду.
Что случилось, Илья? удивилась она.
Не делай вид, что ничего не знаешь! Объясни, что происходит!
Илья застыл в центре кухни. Его рубашка уже была помята, хотя Люська только утром гладила. Вообще, когда он злился, становился угловатым, порывистым, носился по комнате, топтался на одном месте, будто в поисках забытого портсигара.
Я с матерью сейчас говорил, начал он. Она мне заявляет: Илюша, твоя Людмила деньги, которые вы на новую машину копили, куда-то перевела. Объясни мне! Так что, объяснишь?
Люся медленно выключила кран. Жёлтые резиновые перчатки стягивала деликатно: сначала одну, потом другую, отложила на край мойки. Сердце билось где-то между кадыком и левым ухом.
Подожди. Какие деньги? Ты о чём вообще, Илья?
Ну не притворяйся дурочкой! Мать сказала, ты сняла солидную сумму. Куда?
С какого счёта?
С нашей карты! Где ещё могут быть деньги на машину?
Яша, спокойно. Давай разберёмся.
Я спокоен! взревел он, чтобы даже узбек с рынка, живущий этажом ниже, ахнул бы.
Посуда в сушилке дернулась и жалобно брякнула, кто-то явно не хотел быть свидетелем такого спора.
Люся уставилась на мужа. Он краснел, глядел злобно, как в мультике про Прокофия и лису. Этот взгляд редко появлялся но она его сразу узнавала.
Я со счёта ничего не снимала. Точка.
Тогда мать на меня наговаривает?
Люся оперлась спиной о мойку. За окном пели воробьи, солнце светило по-воскресенски беспечно. Она с утра крутила в голове мысли о новых обоях и куда бы переставить комод. А тут вот оно как не обои, а скандал!
Я думаю, твоя мама что-то не так поняла.
Она никогда ничего не путает!
Все люди путают, Илюшка.
Не надо её обвинять! Она говорит, что видела вашу выписку!
Нашу выписку? Ты что, показывал ей доступ к нашему онлайн-банкингу?
Сказала и тут же пожалела. Вопрос был больной: Матрёна Петровна привыкла знать про жизнь сына больше, чем Средний Счётчик Росстата, а Илюшка считал это совершенно естественным, ведь мать, не чужой человек.
Я не показывал! Она звонила, а я просто, ну, мельком рассказал.
Мельком.
Люсь, не уходи от темы! С чего это у отца на телефоне виднеются твои переводы?
Вот тут до Люси дошло. В голове что-то щёлкнуло, паззл сложился. Она тяжело вздохнула, перешла к столу, присела на табуретку.
Илья, давай по-нормальному. Сядь.
Я постою.
Ну стоя слушай. Смотри, папа, мой отец, в том месяце наконец купил Ладу по объявлению в Авито. Ты в курсе.
Какую Ладу?!
Я же говорила: отец хотел свою старую пятёрку заменить, а на дачу добираться надоело на автобусах, которые ходят раз в сто лет, и то только летом. Он привёз мне наличку, чтобы я на карту закинула и перевела продавцу папа этими переводами как чёрт ладана боится. Вот я закинула и перевела. Всё.
Илья молча слушал.
Его деньги, Илья! Не наши. Просто через мой счёт прошло, чтобы перевод стал официальный. Я даже копейки не сняла.
Почему ты мне не сказала?
Потому что это дело папы. Я теперь обязана за каждый шаг своего отца у тебя отчёт спрашивать?
Надо, чтобы ты заранее сообщала, если через наш счёт чужие деньги гоняешь.
Это не чужие, это мой папа.
Всё равно! Я вообще кто в этом доме, а?!
Вот Илья поставил контрольный: “кто я вообще?”. Люся внимательно посмотрела на него. Стоит посреди кухни, покраснел, как бычок после школы. А она так устала не только за эти двадцать минут, а вообще устала. Давным-давно.
Ты мой муж, Илюш. Только ты пришёл и давай мне в лоб, даже не попытался выяснить сначала. Мамины слова твой закон. А я тут оправдываюсь.
Я не нападал.
Нападал.
Ну… может, немного голос повысил…
Нет, ты орал.
Он на секунду засмущался. Посмотрел на холодильник там его любимое фото с отдыха на Чёрном море, где они оба моложе и счастливее, чем теперь. Потом перевёл взгляд на окно.
Ну да, может быть.
Может быть, повторила она спокойно.
Люся, пойми: мать наплела, я завёлся…
Ну а что за наплела?
Что ты деньги наши куда-то перевела. Она уверена, что ты что-то мутное сделала.
Она в курсе, сколько Лада стоила моему отцу?
А я ей не говорил.
Вот и я не говорила. А она как-то знает. Теперь ты тоже.
Я не прибегал, я пришёл разобраться.
Люся поднялась с табуретки, подошла к окну. Тихо, берёзы зеленеют, воздух лёгкий скоро лето. Под забором соседский кот Казимир сидит, пялится на сворку калитки, есть у него принципиальный спор с воробьями.
Илья, слушай. Я тебе честно скажу: мне не нравится, что твоя мама знает о нас больше, чем положено. Я понимаю, ты ей веришь, она тебе мама, но у нас своя семья. А то, что она тебе названивает и жалуется на мои траты, ну, Илюш, это уже ненормально.
Ты просто её не любишь.
При чём тут любовь.
Именно в этом дело! Стоит что, ты сразу её крайней выставляешь.
Люся закрыла глаза. Выдохнула, будто пятнадцать этажей без лифта одолела.
Года три назад твоя мама звонила и выдала, что я якобы слишком много на продукты трачу. Помнишь?
Было что-то, да…
Она выпросила у тебя чеки и всё до копейки просчитала. Ты пришёл и сказал: Может, Люся, будем поменьше есть? Нормально вообще?
Она хотела как лучше…
Хотела всё о нас знать. Вот в чём была цель.
Ну ты слишком остро воспринимаешь…
А год назад? Я задержалась на работе, отчет квартальный сдавали. Прихожу а ты мне: Люся, ты точно с бухгалтером возилась? Вот так с намёком.
Илья сжался в комочек.
Ну так мать попросила удостовериться…
До этого никогда не проверял, а тут сразу чуть что контроль.
Да ладно тебе…
А эта твоя мама увидела, как Коля Егоров мне сумки до квартиры донёс. Мы 15 лет в одном подъезде живём. Ты три дня ходил молчаливый, даже борщ без соли ел, а всё потому что мужчина с пакетом. Не смешно, Илья.
Я же…
Не дури, ты прекрасно понял.
Он долго молчал. В глазах что-то менялось: не злость, а растерянность какая-то городская.
Люся…
Я не буду ссориться, Илья. Но то, что сейчас случилось не первый раз и не второй. Каждый раз сначала слушаешь маму, потом несёшься ко мне бухтеть. Даже не спросишь, просто заранее виновата.
Она не со зла.
Может. Но результат одинаковый: ты на меня с подозрением. А я “не верблюд” по кругу объясняю. Я устала.
Чего ты хочешь? Я чтобы с матерью не разговаривал?
Я хочу, чтобы сначала со мной разговаривал!
Сказала совершенно спокойно, как в аптеке: Аспирин дайте, пожалуйста.
Илья посмотрел вниз. Потом на неё.
Ну я же не знал про твоего отца…
Мог бы спросить просто: Люся, мама говорит вот так объясни! Всё. Одна фраза.
Ну…
А ты сразу с ором, как будто поймал преступника.
Он заткнулся. Кухня повисла в тишине, только старый холодильник бренчал своим наработанным тенором. Солнечный свет лежал на полу полоской, ему-то всё равно, кто кого упрекает, а кто молчит.
Люся смотрела на мужа и думала: вот он, её Илюша, с которым двадцать семь лет вместе, сына вырастили, мать похоронили, по общагам скитались, жили без денег и любви не растеряли а тут такое…
Илья, уходи.
Он вздрогнул.
Чего?
Выйди из кухни. Я одна побуду.
Люся, ну ты чего
Пожалуйста.
Он поспешил выйти, тихо, даже дверью не хлопнул. Шаркая тапками, прошёл в гостиную.
Люся снова повернулась к мойке. Сполоснула тарелку, вытерла руки. Потом раз десять посмотрела на телефон позвонить бы, может быть, Ларисе Константиновне, подруге ещё с университета, которая, когда надо, выслушает, а когда не надо засмеётся так, что грусть уйдёт.
Или не звонить. Просто взять сумку и уехать. Подышать на воле. Потому что в этой кухне, с этим холодильником и солнечным пятном, уже не отдыхалось.
—
Собиралась ни живо, ни мёртво. То свитер в сумку положит, то другой вытащит. Потом телефоном замешкается зарядка ведь на кухне.
Вернуться туда не хотелось. Там противно, хоть ногами топай как-то неловко говорить или молчать, и то, и другое трудно.
На цыпочках взяла зарядку вдруг:
Ты куда? Илья уже в двери.
К Ларисе.
Зачем?
Надо.
Люся, подожди. Ну нельзя так, на эмоциях…
Да, на эмоциях. Очень даже!
Давай поговорим?
Только что разговаривали.
Я имею в виду нормально…
У тебя получилось по-нормальному. Орал ты нормально.
Не орал…
Илья.
Он поморщился.
Ладно, может, маленько…
Я пойду. Не задержусь.
Будешь обижаться, бросишь меня?
Посмотри телевизор.
Люся!
Она уже надевала пальто.
Ты мне не веришь. Вот в чём беда. Ты живёшь со мной столько лет, а не веришь. И мне не из-за крика больно, а из-за этого.
Тихо ушла. Он остался стоять, руки не знал куда деть мужик взрослый, а растерялся, как на контрольной.
Люся, позвал тихо, но она уже вышла.
—
Он остался на кухне, потом пошёл в гостиную, уселся на диван, снова вышел места себе не находил.
Телефон мигнул: Мама. Ну что, поговорил? Потом: Илья, ты где?
Илья подержал телефон, ничего не нажимал. Потом поднялся, на кухню зашёл, у окна постоял. За стеклом уже темнело, берёзы раскачивались на ветру. Во дворе соседский спаниель гонял голубей.
Он набрал отца Люси.
Валентин Трофимович? Это Илья. Добрый вечер.
О, Илюша! бодро отозвался тесть. Чего звонишь так поздно? Всё ли нормально?
Хотел спросить, вы же на днях машину брали?
Ну брал. Шестёрку для дачи. Люся с переводом помогла, а я на телефонах этих как медведь на скрипке. Я ей наличку она перечислила. Всё!
То есть деньги ваши?
Конечно! Мои рубли! Она только рукой махнула всё быстренько оформила. Заезжай, пирог испёк, пока Люся не знает сожрём вдвоём!
Обязательно заеду. Спасибо, Валентин Трофимович.
Да чего уж там, жду.
Он отсоединился, долго сидел над телефоном. Ну дурак же! Прямо расписаться можно.
Мама позвонила, наплела, он и помчался, чтоб дома с бубном на жену скакать. Такая вот семейная психотерапия по-русски.
А Люся… Она всегда всем помогала. Вот и отцу помогла.
Вспомнил, как она в жёлтых перчатках стояла, говорила спокойно, но уставшими глазами. Она не обижалась устала. Это хуже.
Всё правда: и чеки, и три дня молчания, и папа Коля с пакетами… В голове заныло.
Он снова взял телефон и набрал матери.
Мама, да. Всё прояснилось это был отец Люси, его деньги были, дом помогла купить. Павел Егорыч только что подтвердил.
Ну что, начала мама, но голос у неё стал сухой. Всё равно ты должен был знать и всё сам контролировать! Деньги чужие, вдруг…
Мама, постой. Я сейчас скажу тебе, и не перебивай. Ты часто такое делаешь: звонишь и начинаешь наговаривать. Я бегу к жене, разбираюсь, а дома скандал ни за что. Я устал. Мне с Люсей жить, мне надо ей верить. Я тебя люблю, но так больше не надо. Если что переспрашивай, но не вноси смуту.
Теперь ты против меня?
Я не против, я за семью. Поздно понял, но понял.
Мама помолчала, всхлипнула тихо в трубку.
Всё, я сказал, бросил он и отключился.
Мама, конечно, обидится, вздохнёт, кофе не заварит, неделю не поговорит. Но делать надо было это раньше. Илье стало немного легче; не оправдал ожиданий тыквы семейных ценностей, зато, может, сумеет оборонить семью от недоверия.
Позвонил Люсе. Длинные гудки, потом автоответчик.
Вышел к окну и замер берёзы больше не качались, пустынно, сурово. Всё, что осталось сделать ждать. Ну и думать. Голова, конечно, не как телевизор: одной кнопкой не настроишь.
Он надел пальто и вышел к Ларисе её нести, если что.
—
Лариса Константиновна отворила дверь, взгляд строгий, ехидство заготовлено, но, увидев лицо Люси, моргнула и не стала спрашивать.
Заходи, чай поставлю.
На её кухне всегда уютно: занавески в гусей, кот Василий на батарее комком улёгся. Ванильный запах печенья, чайник коптит на газовой плитке.
Люся сидела и молчала. Лариса тоже умела ждать, зная: если надо скажет сама.
Устала… выговорила Люся через десять минут.
Вижу.
Это не ссора Просто невыносимо вот это постоянно…
Что именно?
Люся держала чашку обеими руками, вглядывалась в глухое окно.
Он мне не верит, Лариса. Ну вот не верит по-настоящему. Мама сказала и всё, я уже ведьма.
Поверь, верит он, осторожно сказала Лариса. Просто маман… знаешь же ты её…
Его выбор. Он сам решает: верить жене или маме. И раз за разом маме.
Лариса пожала плечами.
Не хочу, чтобы от матери отказался. Просто хочу, чтобы по-человечески: обо мне меня спрашивал сначала, а не узнавал в беготне и крике.
Сказала ему так?
Да, сказала. И ушла.
Правильно. Может, дойдёт.
А если не дойдёт?
Пауза. Кот Василий стал чесаться на подоконнике.
Тогда будешь ты главным стратегом в этой семье. Жизнь покажет.
Люся кивнула, посмотрела на вереницу русских весенних дней. Надо будет съездить к отцу как он там с новой машиной? Пусть радуется, лишь бы здоровье подвело, больше ничего не надо.
В мыслях мелькнул Сашка сын звонит редко, но всегда по делу. И не растёт между ними стена, даже когда молчат.
О чём думать ещё? Об обоях, конечно: полоски или цветочки, если бы ещё определиться.
Телефон один пропущенный вызов, Илья.
Домой поедешь?
Поеду.
Вечером позвонит, не волнуйся.
Люся и не волновалась уже, просто собралась.
—
Вечерний Екатеринбург. Трамвай подпрыгивает, снежно-грязные лужи у платформы, на фоне всего этого люди, спешащие зачем-то домой. Продавщица с селёдкой, старичок, выбивающий крошки из хлеба воробьям.
Короткая поездка, короткие раздумья, короткая жизнь, в которой всё успеваешь если не прямо сейчас, то точно когда-нибудь потом.
Её остановка. Люся вышла.
—
В квартире не заперто. Илья всегда закрывал. Странно. Она зашла, повесила пальто на крючок.
Илья?
Тут я! голос из гостиной.
Сидит на диване, в руках две чашки то ли чай, то ли кофе. В глазах тревога и что-то вроде надежды.
Когда подошла, поднял на неё взгляд:
Вернулась?
Вернулась.
Они замерли на секунд двадцать. Он встал, потом опять сел. Она взяла чашку. Кофе, оказалось, ещё горячий.
Я твоему отцу позвонил, не выдержал Илья.
Знаю. Отец мне уже написал.
Добрейший человек.
Это правда.
И пирогом заманивал…
Опасный человек.
Натянутая тишина. Люся села на диван, на другой его край.
Ты матери звонил?
Да. Сказал, что впредь своё мнение сама себе пусть оставит. Пусть я и не всегда герой, но семью уже разломать не дам.
И что она?
Обиженно дышала. Ну ты её знаешь.
Угу.
Но надо это было сделать давно.
Люся посмотрела, как он сидит: чуть сгорбился, неуверенный, добрый и растерянный и почувствовала у себя под рёбрами что-то ласковое. За это полюбила, наверное.
Прости меня, Люся. Дурак я. Мог бы головой подумать, но промахнулся.
Да.
Прости.
Тебя бы отпуском в Крым отвлечь? Или ремонт затеять цвет обоев сам выбирай.
Мне нужен не отпуск, а чтобы ты верил…
Я верю.
Сегодня поверил маме.
Сегодня был глуп.
Вот именно, не первый раз. А я боюсь, что будет ещё.
Больше не повторю.
Так мы каждый раз договариваемся и всё по кругу. Давай, если мама опять что-то скажет, ты сначала у меня спросишь: Люся, правда? Договорились?
Он задумался, но не долго.
Договорились.
Они были рядом, между ними только подушка вязаная. Чуть-чуть, и уже можно дотронуться.
Она не сдастся, сказала Люся. Месяц дуеться будет, потом всплывёт.
Пусть нам свою жизнь строить, не ей.
Она кивнула. Кофе был уже чуть тёплым, но пила, не морщась.
Я уж почти передумала ремонт делать, бросила она вдруг сквозь улыбку. Но можем съездить посмотреть обои.
Он усмехнулся так, что стало ясно всё ещё впереди.
И в магазин тоже съездим. Какой цвет захочешь такой и будет.
Потеплело между ними: не от батареи, не от кофе, а вот от этого доверия, которое вновь возвращалось.
Скоро звонок от мамы, новые истории, новые обиды. Но дом это не мамины слова, а они вдвоём. И значит, будут и обои, и ремонт, и, главное жить.
Люся, тихо сказал он, снова беря её за руку.
Что?
Вот если снова мама, ты ответишь?
Отвечу.
Он кивнул:
И ничего тут сложного.
Она согласилась:
Совсем ничего.
В окно заглянуло вечернее небо. На улице кто-то засигналил. Надо будет завтра папе позвонить: спросить, как его Лада.
А в субботу за обоями.
