Поехала я в тур в Киев с группой пенсионеров: не ожидала, что в тени Софийского собора встречу мужчину, который заставит меня вновь почувствовать себя молодой.
Я не строила больших планов просто несколько дней гуляний, фото для альбома, пару магнитиков внукам да платочек из монастырской лавки. Хотелось сбежать ненадолго с насиженного места, ускользнуть от привычной тишины. Последние годы одиночество росло, как тень вечером.
Думала, что Киев, Львов или Одесса станут очередными точками на туристической карте, которые так легко забыть через неделю. Но под величественными сводами Софии мне встретился он и в этот странный полдень всё внезапно переменилось.
Я стояла в полумраке собора, ощущая холодающий свет кротких икон. Экскурсовод что-то говорил про князей, а я будто ушла куда-то внутрь себя, где всё плыло, и прошлое и настоящее. И вдруг слева кто-то, почти шёпотом, сказал: «Интересно, жаловались ли монахи тогда на сквозняки так же, как мы сейчас?»
Я обернулась высокий, седой, с улыбкой, в которой было что-то удивительно знакомое и в то же время свежее. Простая рубашка, на голове кепка, будто бы дедушкин, и взгляд будто бы никого больше нет, кроме нас двоих.
Он представился: зовут меня Клавдия Ивановна, а его Николай Сергеевич, вдовец, на пенсии три года. Приехал из Харькова один, «потому что сколько можно ждать удобного момента, чтобы посмотреть Киев», сказал он.
Разговор с ним был, как старая русская сказка у печи движение слов, старые шутки, тихий смех, будто знаем друг друга давно. Под куполом мы пили на двоих кофе, рассыпая друг другу шуточки вместо сахара, и вдруг до меня дошло: давненько никто не слушал мои мелкие истории с такой искренней теплотой.
Остальные дни тура стали другими, будто весь смысл поездки вдруг изменился. Мы садились вместе в автобусе, обедали за одним столом, терялись в толпе на Андреевском спуске и искали глазами друг друга среди чужих лиц. Было в этом почти детское, но в то же время позабытое дерзкое.
По вечерам, когда остальные играли в домино или смотрели сериал, мы стояли на балконе, глядя на мигающие огоньки города, и рассказывали друг другу про детей, про молодость, про то, как сердце вдруг сумело вспомнить, что такое дрожь ожидания и первая влюбленность.
Я будто снова стала девочкой. Начала наряжаться, чуть-чуть краситься, смеяться чаще, чем обычно, даже походка обрела чуть неуловимую лёгкость. Подруги поглядывали на меня: одна с доброй улыбкой, другая чуть с завистью. А я будто нашла себе заново, ту, старинную, о которой все уже и я сама забыла.
Но чем ближе был конец поездки, тем чаще мелькало: а что потом? Он живёт далеко, у него своя старенькая однокомнатная и цветущая сирень под окнами, у меня своя жизнь, даже домашняя кошка моя ждет. Объединяли нас эти семь дней, такие хрупкие, не принадлежавшие настоящему. Неужели этого мало, чтобы мечтать о чём-то большем?
В последний день мы вдвоём вышли погулять по вечернему Киеву, без группы, без торопливого гида. Сидели на лавочке у Владимирской горки, ели мороженое, не разговаривая. Потом он вдруг спросил: «Знаешь, я давно уже не чувствовал себя таким живым. Но боюсь, что едва приедем домой, всё растворится, как дым. У тебя твоя река времени, у меня своя. Может, это всё лишь летний сон, придуманный Киевом?»
Я не знала, что ответить. В душе боролись два голоса: один умолял поверить в чудо, другой шептал, что всё это рассыплется среди домашних забот. Разум боялся вновь остаться одной.
На вокзале мы обнялись крепче, чем подобало пассажирам пенсионного возраста. Обменялись телефонами, но ни он, ни я не сказали вслух: «Давай встретимся ещё».
Когда теперь думаю о той поездке, кажется всё было сном. Как вспышка: ярко, странно, невероятно хрупко. Может, Николай Сергеевич был прав, что это всего лишь иллюзия. А может, слабостью было бы не попытаться выяснить, подарил ли мне судьба второй шанс.
И сама себя спрашиваю: а можно ли всё вот так взять и сложить на алтарь спокойствия и привычки, ради чувства, что вдруг ворвалось, как весенний майский грозовой ливень? Приключение ли это под украинским небом или завязка истории, которой я ещё не знаю конца?
Сердце трепещет, когда думаю о нём, разум ворчит, что это глупости. Но, может, именно потому я рассказываю эту странную, подснежную историю чтобы узнать у других: можно ли после пятидесяти, шестидесяти, или даже позже открыться жизни заново? Или лучше наглухо захлопнуть эту дверь, оставить всё как нежное воспоминание? Или всё же рискнуть, и узнать, чем завершится этот странный, сладкий сон, подаренный летом и Киевом?