Когда Валера наведывался к Зинаиде, с ней начинали происходить странные вещи: будто бы разум заметно ускользал, и все делалось как во сне, зыбко и немного смешно от переполняющего ее счастья. Она суетилась, металась по комнате, прятала под креслами пестрые платки и халаты, примеряла бусы перед зеркалом, выковыривала невидимки из своих тугих светлых кос. Потом неслась, шелестя тапочками, в крохотную ванную, там начёсывала челку, проводила по губам вишнёвой помадой. Уже невероятно красивая и немного не из этого мира, выходила к Валере, ведомая диковинной радостью.
Но разве могла она не чувствовать себя счастливой? Подумайте только сами.
Зинаида, простая женщина из Киева, мать-одиночка, по-настоящему замужем не бывала, только повстречалась недолго с Серёжей. Он то ли из Винницы, то ли из Житомира, работал где-то на Привозе, и всё его происхождение оставалось в густом тумане. Однажды исчез он, будто во сне растворился, не оставив координат и разглядела Зина, что осталась с едва приметной тайной: сроку всего пару недель, самой неведомо.
Вскоре сны стали гуще. Серёжа не вернулся ни через неделю, ни через месяц, и Зинаида вдруг точно поняла, осталась одна, но почему‐то совсем не боялась.
Когда пришло время, утром, в тумане ранней киевской зимы, родился мальчик вылитый Серёжа, а улыбкой Зина. Такой славный, что, казалось, в роддоме даже сантехник ахнул бы от умиления. С мальчиком будто бы всё происходило под стеклянным колпаком сна: он спал не шелохнувшись, просыпался и сосал молоко с величайшей вдумчивостью, как настоящий философ. А грудное молоко у Зини текло рекой, могла бы выкормить целый детский сад.
Болезни младенческие пролетели мимо: Славик был вовсе не такой, как другие дети лёгкий и прозрачный, как солнечный зайчик. Имя дала ему в честь Тихонова, потому что во сне увидела как-то фильм «Война и мир», где князем Болконским был он такой же задумчивый, как ее Серёжа. Альтернатив не нашлось, так и записали: «Вячеслав Сергеевич».
Славик рос, будто летал во сне тихий, играл на сером стареньком одеяле, которое Зинаида расстилала посреди комнаты. Ограждала воображаемую сцену стульями, клала ему свою туеску, старые бигуди, лоскутки и он ковырялся, как будто искал в груде тряпок загадку времени. Даже когда застрял однажды головой между ножками стула крутился не жалуясь, не звал, старался толстенькими ручками сам разнять препятствие.
Стал чуть старше ушли все заботы. Зинаида выпускала его во двор играть с соседскими детьми, только просила каждые десять минут кричать под окошком: «Мама, я тут!» Квартиру их словно наполнял тонкий голосок. Не было у Славика часов, зато было внутреннее чувство тревоги: прибегал каждые три минуты, глядел в окно, ждал маминой улыбки, словно в этом коротком взгляде заключался весь смыл киевской жизни. Если не видела мать его улыбку не мог уйти обратно, стоял, упрямый, ждал, пока блеснет свет на ее лице.
Однажды, вне всяких правил логики сна, Славик закричал с улицы, а в руках у него маленький рыжий котёнок. «Мама, смотри, тётя его мне отдала. Говорит, зовут Ерёма. Ещё велела, чтоб ты радовалась и берегла его». Было в Славике столько честности, столько солнца что не могла Зинаида не улыбнуться. «Ерёму, наверное, покормить надо. Заходи, я налью ему молочка». И вот побежал счастливый сын с котенком во двор, только котятко смотрело на них ещё с опаской.
Жили они так Зина, Славик и Ерёма. Всё было неторопливо, как во сне под льняными занавесками, пока не появился Валера.
Валерию было столько же лет, сколько Зине. Женился не был ни разу, солидный, работал на фабрике мебели, зарплата хоть в гривнах, хоть в евро. К Зине пришёл будто бы с другого берега сна: говорил мало, ел много, пил не особо. Каждую субботу приносил по бутылке «Житомирского бальзама», а Зина ставила для него охлажденную рюмку гранёный лафитничек, который ещё от бабушки остался. Валере они особенно нравились.
И вот опять всё шло по выученному маршруту: входит Валера, здоровается даже со Славиком за руку. Усаживается на диван, а Зинка доделывает свои ритуалы красоты. Потом они устраиваются у телевизора даже Ерёма устраивается на коленях у мальчика, как древний сфинкс из сновидения. Потом обедают борщ с пампушками и холодная рюмочка, как во всех обычных киевских снах.
После обеда непременно лежали все, занимая разные углы комнаты, и нагружались сном перед обещанным вечером в парке.
Когда Зина, тихо прикрыв дверь Славика, улеглась рядом с Валерой он непривычно серьёзен, будто в средине сна, завёл разговор о будущем: «Думаю, поживём пока что у тебя. Потом, может, вместе снимем квартиру побольше. А если сдавать мою гривен, может, добавим Только, знаешь, Зинаида, кошек я терпеть не могу. Ерёму придётся отдать».
Ерёма, натянуто поправила Зинаида, затаив дыхание.
Ну да, Ерёму вашего кивнул он густо и тяжело. После помолчал, как будто вспоминал какую-то давнюю формулу из сна. А Славика к матери моей, в деревню отправим. Воздух свежий, школа недалеко. А мы с тобой дети ещё нарожаем сколько захотим!
Время будто застыло Зинаидина голова на его плече застыла, словно статуя задумалась меж двух миров: суетливой яви и жидкого сна. Молчали так долго, пока не стало невыносимо. Вдруг встала, запахнулась в халат, будто бы в панцирь спасения, подошла к креслу, где валялись небрежно его брюки, взяла их за штанину.
Валера Вот твои штаны, нестиранные. Надевай-ка да катись
Куда же?..
Да хоть к своей маме, в деревню, на чистый воздух. А мне, Славику и Ерёме здесь и так воздух сказочный. В нашем парке сны крепче и улыбки слаще.
