Кошка вошла в церковь и легла у престола батюшка всё понял
Утренняя служба шла своим чередом, спокойно, без лишней спешки. Всё привычно знакомый полумрак церкви, неспешные слова молитвы, лица тех же постоянных прихожанок в основном одни женщины в возрасте, человек десять от силы. Отец Алексей служит уже двадцать четыре года и давно перестал надеяться, что среди недели храм вдруг наполнится людьми.
Почти всё было уже завершено, когда дверь на широких петлях скрипнула и кто-то вошёл. Он поднял глаза и невольно застыл.
По главному проходу, будто у себя дома, медленно идёт кошка.
Пушистая, светло-серая, с белой отметиной на груди. Хвост трубой, гордый, шаг уверенный. Словно знала маршрут.
Женщины зашептались одна перекрестилась, другая испуганно всплеснула руками. А кошка невозмутимо прошла мимо икон, мимо шепчущихся бабушек и улеглась прямо у престола.
Свернулась клубком, уложила мордочку на белые лапки и застыла, не закрыв своих янтарных глаз. Те пристально смотрели прямо на отца Алексея, будто спрашивая понял ли он?
У него вдруг сердце сжалось.
Он сразу её узнал.
Господи, как же она сюда попала?
Руки на мгновение затряслись батюшка прикрыл глаза и стал вспоминать, а перед взором сразу же появилась Валентина Матвеевна.
Тихая, скромная пожилая женщина с добрыми, усталыми глазами. Одна проживала в старой пятиэтажке на окраине Днепра. В церковь являлась каждое воскресенье медленно, придерживаясь за деревянную палку, но всегда не пропускала службу.
И обязательно приносила с собой корм для дворовых кошек у своего подъезда.
Они тоже Божьи создания, батюшка, однажды, на исповеди, сказала мне. Как же их не жалеть-то?
А Даша её любимица. Светлая пушистая кошка, которую Валентина Матвеевна подобрала ещё совершенно кроху, вылечила, выкормила. А та воспылала к хозяйке материнской преданностью: не отходила ни на шаг, всегда была рядом.
Последний раз я навещал Валентину Матвеевну недели три тому назад, когда исповедовал и причащал её дома. Даша смотрела на хозяйку с подоконника, будто что-то знала.
Батюшка, прошептала тогда Валентина Матвеевна, если что со мной случится, Дашу не забудьте Она чудо у меня, понимающая.
Я тогда только кивнул, мягко сжал её ладонь.
А теперь вот Даша пришла в церковь.
И я всё понял. И стало внутри пусто и холодно.
Оставшаяся часть службы прошла как в тумане.
Я дочитывал молитвы почти механически губы сами шевелились, а разум крутил: надо идти, скорее!
Прихожанок у свечей становилось всё меньше; женщины переглядывались, косились на кошку, лежащую у престола неподвижно.
Батюшка, а это начала было одна из бабушек, но я только отмахнулся:
Потом, бабушка. Всё потом.
Я снял облачение, надел простую чёрную рясу пальцы дрожали, пуговицы никак не попадали.
Господи, может, я ошибаюсь
Но душой знал: не ошибаюсь.
Даша подняла на меня взгляд, мяукнула тихо один раз будто сказала: понял? Вот и хорошо.
Пойдём, прошептал я, протянул руку.
Кошка потянулась, встала, пошла к двери, я поспешил следом.
На дворе пасмурно, ветер гуляет, листва гоняется по асфальту. До дома Валентины Матвеевны минут пятнадцать быстрым шагом.
Я почти торопился, шагал на грани бега. Даша ни разу не задержалась только хвост её переливался серебром.
Хотя я понимал: если кошка пришла за мной в храм поздно.
Пока шёл, в памяти крутилась Валентина Матвеевна укутанная в старый платок, в мягком кресле у окна. Как радовалась, когда я приходил. Как крестилась дрожащей рукой, принимая Святые Дары.
Не боюсь я, батюшка, призналась тогда. Жизнь прожита счастливо. Мужа любимого помню, дочка выросла. Внуки есть, хоть и редко созваниваемся. Господь пока всегда был рядом.
И не оставит, склонил я голову.
Она вздохнула:
Но всё равно кругом пусто. Даша рядом, слава Богу, а в квартире глухо.
Я тогда не придал этим словам большого значения. Пожалел, поговорил. Не понял, что это, наверно, прощание.
Вот и знакомый подъезд облупившийся, на двери магнитный замок уже сто лет как не работает. Лифта, как всегда, нет, поднимаюсь пешком на третий этаж.
Даша первой оказалась у двери старый облезлый номер “12”, сколотая краска. Села.
Я постучал.
Раз. Два. Три.
Тишина.
На звонок колокольчик только хрипло тренькнул где-то внутри никто не подошёл.
Валентина Матвеевна! Это я, отец Алексей! громко сказал я.
Но опять ни звука.
Я прислушался ухом к двери возраст, всё же. Может, не слышит? Но за дверью мёртвая тишина.
Опустился на корточки, посмотрел на Дашу. Она не моргнула глазами в дверь.
Дрожащими пальцами достал телефон, вызвал участкового Сергея Павловича, который не раз помогал церкви.
Сергеич, это батюшка Алексей Срочно нужна помощь. Пожилая, одна живёт Дня три, наверное Не выходит, не отвечает. Надо дверь открыть.
Адрес?
Ул. Центральная, двенадцать, третий этаж, квартира двенадцать.
Сейчас буду.
Я сел на ступеньки, прислонившись к стене.
Даша подошла, тёрлась о подол рясы, тревожно моргала.
Я провёл рукой по её нежной шерсти:
Умница, спасибо тебе. За мной пришла.
Кошка легла тут же, прижавшись.
И мы ждали.
В голове вертелось редко я её навещал. Не доглядел, не догадался, что хуже ей было. А может, ждала
Прости, Валентина Матвеевна, прости.
Через пятнадцать минут тяжёлые шаги: Сергей Павлович появился на лестничной площадке.
Отец Алексей! сразу понял по моей позе. Не открывает?
Не отвечает
Он кивнул. Ломик вынул, тихонько поддел, упёрся плечом.
Трескнули петли. Замок сдался.
Дверь открыта.
В квартире пахло затхлым воздухом, лекарствами, отчаянной тишиной.
Я перекрестился и зашёл. Всё знакомо: старое коричневое пальто на вешалке, тапочки аккуратно у порога.
Коридор, справа комната.
Сергей Павлович толкнул дверь и застыл. Я заглянул вслед за ним.
Валентина Матвеевна сидела у окна в кресле. Плед, руки на груди. Голова чуть запрокинута. Будто заснула
Только лицо мраморное, застывшее.
Господи прошептал я.
Сергей Павлович подошёл ближе, проверил пульс головой качнул:
Дней три уж не меньше.
Я медленно опустился на колени.
Три дня. Одна. Никто не пришёл, не догадался. Дочь в Киеве, внуки под Львовом, соседи неведомы
Только Даша не отшла. Так просидела, не ушла, хотя форточку кто-то оставил приоткрытой.
А когда поняла всё, направилась в храм.
Знали её? спросил Сергей Павлович телефон доставая.
Да Она прихожанка наша.
Родных сообщить надо. Документы где могут лежать?
В столе или в шкафу справа, голос у меня дрожал. Я дочери сам позвоню, у меня её номер.
Понял, кивнул участковый, а я скорую вызову.
Я подошёл, склонился над Валентиной Матвеевной. Лицо умиротворённое. Наверняка уснула
Прости меня шёпотом, тронул её седые волосы, перекрестил. Читал отходную вполголоса. Слёзы текли, сами.
А в дверях сидела Даша и вглядывалась в хозяйку.
В тот час я понял: эта кошка любила Валентину Матвеевну сильнее всех.
Сильнее дочери, что звонила на праздники.
Сильнее внуков, приезжавших, когда напоминали.
Даша осталась до последнего вздоха. Не ушла сама позвала меня к ней.
Я поднял кошку на руки, она доверчиво прижалась и тихо загудела.
Всё, моя хорошая. Я о ней позабочусь, обещаю. А тебя заберу к себе, пойдёшь со мной?
Разрыдался я тогда.
Слёзы на её шерсть падали, я гладил Дашу и думал: ведь любовь не в словах
Валентину Матвеевну хоронили через три дня.
Дочь приехала бледная, глаза воспалённые, чёрная косынка. Внуки далеко, не смогли. Из прихожан пришло человек двадцать те, кто знал лично. Тихо пели «Со святыми упокой».
Я отпевал молитвы и смотрел на Валентину Матвеевну под белым платком.
А у гроба, на холодном полу церковном, Даша свернулась клубком пришла сама.
Дочь попыталась прогнать:
Уберите животное!
Но я остановил:
Пусть простится.
Женщина резко выдохнула и замолчала.
На кладбище и Даша была со мной я держал её на руках.
После похорон дочь подошла:
Спасибо, что нашли, что сообщили
Благодарите не меня, а Дашу Она меня привела.
Долго она на кошку смотрела, потом сказала:
Заберите, некуда мне, да и аллергия
Я и не думал оставлять, ответил я.
Она отошла, не попрощавшись даже с матерью.
Я остался у свежей могилы. Глядел на крест безымянный.
Валентина Матвеевна. Одинокая, добрая.
Сколько их, одиноких, по домам… Только кошки и Господь о них помнят
Я прижал к себе Дашу.
Пойдём домой, девочка.
Кошка тихо мурлыкнула.
С той поры на подоконнике у престола всегда лежит светло-серая кошка.
Прихожане кормят, гладят, кто ласково назовёт “святая душа”.
Я только молча благодарю и каждый вечер, взяв Дашу на колени, чувствую её мягкую шерсть, слышу негромкое мурлыканье, и в её янтарных глазах отражается тот же самый огонёк лампадки.
Светлый. Тихий. Вечный.
