Я работаю консьержкой в этом доме на Таирова уже одиннадцать лет, с две тысячи пятнадцатого, и могу сказать честно: такие истории видишь редко, но когда видишь — забыть их трудно.
Дом у нас обычный, девятиэтажка, лифт один на подъезд и то вечно ломается. Я сижу внизу, у окошка, принимаю почту, отдаю ключи от почтовых ящиков, иногда присматриваю, чтобы дети на велосипедах по холлу не гоняли. Работа не бог весть какая, но люди проходят перед глазами все, со всеми своими делами.
Женщину эту зовут Алла Григорьевна. Ей было шестьдесят два, когда всё это случилось, год назад, в июле. Хромала она на левую ногу — артроз, ждала квоту на операцию в областной больнице, а очередь там, сами знаете, не меньше года. Жила на седьмом этаже, в однушке, одна, муж умер за семь лет до этого. Сын её, Дима, с невесткой Светой жили в соседнем доме, минут десять ходу, если нога здоровая.
В тот вечер, когда они собирались в Затоку на две недели — ну не в Затоку, вру, я потом узнала, что они летели в Турцию, в Сиде, — Дима заходил ко мне, оставлял запасной ключ от квартиры родителей, то есть матери, на всякий случай. Обычное дело, многие так делают. Только в этот раз он ещё список притащил: цветы через день, кота кормить два раза, шторы на ночь закрывать, почту проверять, посылку забрать с «Нова Пошти». Я этот список случайно увидела, он на стойке у меня лежал, пока Дима звонил по телефону.
Алла Григорьевна приходила к ним каждый день. Это я знаю точно, потому что видела её из своего окошка — она проходила мимо нашего подъезда по дороге к дому сына, с палкой, в одной руке сумка с кошачьим кормом. Путь неблизкий для человека с больным бедром: от её дома до соседнего — минут пятнадцать, если не торопиться, а она не могла торопиться, через дорогу ещё светофор долго держит зелёный для пешеходов, секунд пятнадцать, не больше, а ей и этого не хватало.
Как-то в середине той недели она зашла к нам в подъезд — спросить, не завалялось ли письмо для сына в общем ящике, перепутали, бывает. Мы разговорились. Она сказала, что на четвёртый день уже брала вторую обезболивающую таблетку, что соседка её, Валя с первого этажа, видела её на остановке и сказала, что та бледная совсем. А Алла Григорьевна только отмахнулась — мол, ерунда, доеду.
Я предложила чаю, она отказалась — спешила, рыбу коту ещё нести, свежую, с рынка на Старосенной купила, кот у них привередливый. Мы постояли минуты три у двери. Она рассказывала, что муж у неё покойный любил ездить на Тарханкут каждое лето, пока Крым был наш, и что теперь уже и вспоминать про это как-то неловко, да и не до воспоминаний, когда каждый шаг — переговоры с собственной ногой.
Я запомнила это, потому что у меня у самой свекровь была похожая, всё молчала, всё улыбалась, а потом инсульт случился прямо на даче, никто и не заметил, как ей было тяжело все эти годы.
Через две недели Дима со Светой вернулись — загорелые, довольные, у Светы новые босоножки, у Димы телефон новый, в дьюти-фри купил, показывал мне, хвастался. Алла Григорьевна в этот день тоже заходила, я видела, как они все вместе поднимались к лифту. А минут через двадцать она уже спускалась одна, медленнее обычного, держась за перила свободной рукой — в другой была сумка.
Остановилась у меня, достала из сумки какую-то вещицу. Магнит на холодильник: белый домик с синей крышей, море на фоне, золотыми буквами — «SIDE». Повертела его в руках, показала мне, вроде как показывая, а вроде как и не мне вовсе, а просто чтобы на что-то смотреть, не на меня.
— Вот, Дима подарил, — сказала она. — Говорит: держи, мама, магнит на холодильник, прямо из Турции.
Я не нашла, что ответить, только кивнула. А она постояла ещё секунду, сунула магнит в сумку рядом с пустой банкой от кошачьего корма, и пошла к выходу. Я смотрела ей в спину — палка, сумка, шаг короче обычного.
Через два дня она снова зашла, уже по своим делам, за квитанцией какой-то. Я спросила, как дела с квотой на операцию. Она сказала — звонила в поликлинику, очередь не двинулась, та же дата, что и месяц назад, февраль следующего года. И тут же, без перехода, спросила меня, не знаю ли я хорошего нотариуса в районе, что-то ей надо оформить, срочно, пока не забыла.
Я дала ей номер конторы на Пантелеймоновской, где сама оформляла доверенность на мать пару лет назад. Она записала на бумажке, спрятала в тот же кошелёк, где у неё лежали квитанции на лекарства.
Больше я тогда не спрашивала. Не моё дело, думаю, что там у людей в семье происходит, у каждого свои счёты, свои обиды, своя правда.
Прошло, может, недели три. Алла Григорьевна зашла ко мне веселее обычного, спросила про почту для себя — ей должна была прийти какая-то справка. Разговорились, и она сама рассказала, без всякого моего вопроса, просто потому что, видно, нужно было кому-то сказать.
Оказалось, у неё с покойным мужем была дача под Беляевкой, пятнадцать соток, домик, сад. Дима давно на неё намекал — мол, мама, зачем тебе одной столько земли тащить, продай, положи деньги на депозит, а дачу мы со Светой возьмём, детям на лето хорошо. Года два он так говорил, аккуратно, не напрямую, но она понимала.
А тут, вернувшись из Турции, сын позвонил ей через три дня и напрямик спросил: когда она, наконец, оформит на него дарственную, раз уж обещала давно. Сказал это между делом, пока по телефону же обсуждал с кем-то покупку шин на машину — она слышала в трубке, как он отвлекался на разговор с продавцом.
Вот тогда, она сказала, что-то в ней и повернулось. Не крик, не слёзы. Просто поняла, что для сына она — функция. Полить цветы, покормить кота, подождать посылку, а потом ещё и дачу отдать, когда скажут.
Пошла она всё-таки к нотариусу, по тому адресу, что я дала. Только оформила не дарственную на сына, а договор купли-продажи дачи — продала её соседям по участку, супругам, которые давно просили, лет уж пять. Семьсот тысяч гривен, деньги на счёт, половину сразу положила на депозит под проценты, а другую половину отправила на операцию — не через квоту, а в частную клинику на Сахарова, где ждать не год, а два месяца.
Дима об этом узнал, когда приехал на дачу в субботу — хотел, видно, уже по-хозяйски присмотреться, — и увидел на участке новых людей, с мангалом и шлангом для полива. Я этого не видела, мне Алла Григорьевна сама потом рассказала, как он звонил ей вечером того же дня, долго, минут сорок, то на крик переходил, то замолкал. Она не повышала голос, просто один раз сказала ему: «Дима, я тебе цветы поливала две недели, с палкой, через две улицы. Теперь я себе ногу лечу. Ты не обиделся бы, если бы я тебе ключи от твоей квартиры не отдала? Вот и я тоже не обиделась».
Операцию ей сделали в октябре. Я видела её через месяц уже без палки, медленно, но сама, без чужой руки под локтем.
Сейчас, спустя почти год, она всё так же заходит за почтой, но уже другой походкой. Магнит тот турецкий, говорила мне, всё ещё на холодильнике висит — она его не снимала, просто теперь рядом появился новый: белый домик, но уже не из Турции, а из частной клиники на Сахарова, где ей подарили такой же магнитик за то, что оставила хороший отзыв про врача. Она смеялась, рассказывая мне это, — говорит, два домика теперь стоят рядом, и один из них она себе сама купила.
