Константин кормит голубей на крыше пятиэтажки на улице Ольжича в Ровно в шесть утра, пока еще не загорелась вывеска аптеки на углу. Он делает это одиннадцать лет. Начал, потому что это делала мать — а теперь делает, потому что перестать было бы всё равно что выключить последнюю лампочку в квартире, где уже никто не живёт.
Галина умерла в марте, через две недели после того, как перестала узнавать соседку с первого этажа. Рак поджелудочной, четыре месяца от диагноза до конца — врачи говорили, что это даже долго при такой болезни. Константину тогда было тридцать два года, он работал мастером в сервисе по ремонту кондиционеров. Взял отпуск без содержания на последний месяц. Кормил её с ложечки, менял постельное, слушал, как в бреду она звала собственную мать, умершую ещё в девяностых.
После похорон осталась квартира — сорок два квадратных метра, две комнаты, кухня с окном во двор, где между домами всегда сушилось чьё-то бельё на веревках. Остались и голуби. Галина подкармливала их тридцать лет, с тех пор как овдовела, и соседи сверху регулярно жаловались на помёт на балконах. Константин, как только снова переехал в квартиру матери — потому что свою однушку на Боярке уже не мог терпеть — начал выносить на крышу остатки хлеба и зерно, купленное в зоомагазине на Соборной.
Делал он это не из сентиментальности. Делал, потому что в эти десять минут на крыше, с мешком зерна в руке, чувствовал: мать ещё где-то здесь — не исчезла полностью, просто отступила на шаг, за пределы видимости.
Через год после её смерти к нему приехала сестра, Оксана, старше на пять лет, жившая в Киеве с мужем и двумя детьми. Приехала не на могилу — по вопросу квартиры.
— Костя, надо продавать, — сказала она, сидя за тем же кухонным столом, за которым мама каждое воскресенье жарила блинчики. — Мне не по силам ждать, пока ты одумаешься. Нас двое наследников, по половине.
— Не продаю.
— Это не только твоё решение.
Нотариус в конторе на проспекте Степана Бандеры подтвердила это ещё в июне, когда они оформляли свидетельство о праве на наследство: квартира была общей, по половине, оценщик определил стоимость в три миллиона восемьсот тысяч гривен. Если бы он хотел стать единственным владельцем, пришлось бы выплатить сестре почти два миллиона. Таких денег у него не было. У него были голуби на крыше, шкаф, полный материнских вещей, которые он пока не мог отдать в Красный Крест, и чувство, что если продать эти стены, он останется совсем один.
Они спорили год. Оксана звонила каждый месяц, иногда спокойно, иногда на повышенных тонах, один раз даже расплакалась по телефону, говоря, что детям нужны деньги на репетитора по английскому, что мужа лишили премии, что у неё тоже есть право на наследство матери, а не только воспоминания и ключ от двери. Константин отвечал уклончиво, обещал, что «что-нибудь придумает», и кладя трубку, чувствовал, что предаёт сестру и одновременно защищает что-то, чему не умеет дать название.
Перелом наступил не от Оксаны, а от Валентины Петровны, соседки со второго этажа, которая однажды апрельским вечером постучала в дверь с кастрюлей борща и обидой в голосе.
— Константин, я понимаю траур, правда понимаю, похоронила мужа три года назад. Но эти голуби обделали мне весь балкон, у соседского ребёнка из-за них появился какой-то птичий клещ, врач сказал. Я любила твою маму, земля ей пухом, но ты не можешь жить её жизнью вместо своей.
Он закрыл дверь, поставил кастрюлю на стол, сел и посчитал всё на листке: свою зарплату, сбережения, сколько реально смог бы взять в банке под залог квартиры, если бы захотел выплатить сестре её долю. Вышло, что ему не по силам ни то, ни другое — ни выплатить Оксану, ни содержать квартиру одному, ни дальше притворяться, что время остановилось.
Той зимой на крыше осталось всего восемнадцать голубей. Он считал их каждый день, сидя на утеплённом бетонном карнизе у дымохода, потому что с каждой неделей их становилось меньше — одни погибали от холода, другие перелетали туда, где ещё кто-то регулярно сыпал зерно. Восемнадцать штук, всегда одни и те же, он узнавал их по перьям, по тому, какая хромает, какая первой подлетает к мешку. Подумал тогда, что это как последний класс в школе, который редеет год за годом, пока не остаётся горстка.
Он сам позвонил Оксане, впервые за несколько месяцев по собственной инициативе.
— Оксана. Продаём.
Молчание в трубке длилось чуть дольше, чем следовало.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Но этим займусь я. Объявление, показы, документы у нотариуса. Тебе только подписать, когда придёт время.
Это заняло ещё пять месяцев — косметический ремонт, три неудачные сделки, в конце концов семья из Львова, купившая квартиру для сына, который поступил в НУВГП. Цена: три миллиона семьсот тысяч гривен, на сто тысяч меньше оценки, потому что пришлось менять электропроводку на кухне.
В день подписания договора у нотариуса на проспекте Степана Бандеры Константин пришёл на пятнадцать минут раньше. В папке у него были все документы: свидетельство о праве на наследство, выписка из реестра недвижимости, справка об отсутствии задолженности по коммуналке, паспорт. Оксана приехала поездом из Киева, в пальто, которого Константин не узнал — купила, наверное, специально для этого случая, подумал он, чтобы выглядеть как человек, приехавший решить дело, а не попрощаться с домом.
Они подписали бумаги молча. Нотариус, женщина лет шестидесяти с очками на цепочке, зачитывала договор монотонным голосом, будто это было сотое такое дело на этой неделе — вероятно, и было. На словах «продавцы заявляют, что являются единственными наследниками» Оксана потянулась за платком, но сдержалась.
Выйдя из конторы, на тротуаре у проспекта, где как раз проезжал троллейбус номер четыре, Константин протянул сестре конверт с половиной суммы от продажи — миллион восемьсот пятьдесят тысяч гривен. Перевод должен был пройти тем же днём, но бумажное подтверждение транзакции он на всякий случай распечатал.
— Это за маму? — спросила она негромко, глядя на конверт.
— Это за квартиру. За маму я тебе ничего не должен давать, потому что это не делится.
Оксана улыбнулась — впервые за год без напряжения в уголках губ.
Новые владельцы выбросили голубятню с крыши ещё до ремонта — консьерж сказал об этом Константину случайно, встретив его в подъезде, когда он пришёл забрать последнюю коробку с чердака. Сказал ещё, что птицы, те восемнадцать, что пережили зиму, ещё неделю сидели на дымоходе соседнего дома, прежде чем разлетелись — может, к собору, может, куда подальше.
Константин купил себе однокомнатную на Млиниве, ближе к работе, с балконом на восток. В день переезда он вынес на этот балкон пустую миску из-под йогурта, такую же, из какой мать всегда сыпала зерно на крышу дома на Ольжича. Поставил её на подоконник, посмотрел на неё немного, потом вернулся в квартиру за следующей коробкой. Миска так и осталась пустой — сначала один день, потом неделю, потом он уже не обращал на неё внимания, пока наконец не засыпал её землёй и не посадил веточку базилика, купленную в супермаркете.
