Я живу в этом доме на Победы в Черновцах одиннадцать лет, и дворничиху Галину Остаповну знаю ещё с тех пор, как она сама была молодой, а я — только переехавший сюда инженер с чемоданом и котом в переноске. Теперь мне сорок шесть, я работаю завхозом в поликлинике через дорогу, и каждое утро прохожу через этот двор по дороге на работу. Так что, можно сказать, я видел эту историю не со стороны — я в ней непосредственный участник, хотя соседи после того случая стали коситься на меня так, будто я сжёг детский садик.
Во вторник, часов в семь утра, я вышел с мусорным пакетом и чуть не упал. Весь тротуар перед подъездом был расписан мелками — цветы, сердечки, солнце с кривыми лучами, и огромными буквами: «ГАЛИНА ОСТАПОВНА, ВЫ ЛУЧШАЯ!» Снизу ещё что-то про то, что она добрая и всегда помогает искать мячики под машинами. Я стоял с этим пакетом в руке минут пять, разглядывал, и, честно, что-то в груди защемило — настолько искренне это было нарисовано, неровными буквами, с ошибкой в слове «найкраща».
Галина Остаповна в это время уже стояла у клумбы с метлой, прижав руку к губам. Детвора из второго и третьего подъезда — там, кажется, Настя, Дениско и ещё парочка — выскочили из-под лавки, где прятались, и наблюдали за её реакцией.
— Вы серьёзно это для меня? — спросила она, и голос у неё дрогнул.
— Да! — закричала Настя. — Вы же нам всегда мячики находите и никогда не ругаетесь, когда мы снег раскидываем!
Галина Остаповна присела на край клумбы, хотя там ещё не высохла роса, и сказала им что-то вроде: «Вы сегодня мне настроение подняли на весь месяц вперёд». Я тогда ещё подумал: вот, нормальная история, тёплая, можно рассказать жене вечером за чаем с лимоном.
А потом из подъезда вышел Руслан Петрович с третьего этажа, в спортивном костюме, с пакетом для собаки в руке, и застыл на пороге, как будто перед ним ров с крокодилами.
— Это что за цирк, — сказал он, не двигаясь с места.
Я стоял ближе всех, так что волей-неволей оказался в центре разговора, хотя лично я мела в руки не брал и рисовать не просил. Но Руслан Петрович, видно, решил, что раз я не одернул детей сразу, значит, я тоже за это отвечаю.
— Руслан Петрович, да ладно, — я попытался сгладить. — Первый дождь всё смоет, а детям приятно было.
— Приятно кому? — он показал пакетом в сторону тротуара. — Мел уже на плитке в подъезде, Марина Сергеевна из первого квартала на коврик занесла целую радугу на кроссовках. А рисовать, если так хочется, площадка детская есть, через двадцать метров отсюда, качели стоят. Там рисуй хоть всю зиму. А тут общий вход, тут все ходят — старики с палочками, мамы с колясками, курьеры эти с самокатами гоняют. Кто спрашивал соседей, можно так весь асфальт разрисовывать?
Одна из мам, Оксана, та, что из второго подъезда, с теми же кудрявыми волосами, что у Насти, тут же вступила:
— Ой, перестаньте. Пройдёт дождь — и следа не останется. Дети хотели человеку приятное сделать, а вы сразу с претензиями.
— Я не про намерения, — ответил Руслан Петрович, и вот тут он, по-моему, сказал ключевую фразу, которую я запомнил почти слово в слово. — Я про то, что общее пространство нельзя разрисовывать целиком без согласия тех, кто здесь тоже живёт. Мало ли, что кто-то хотел сделать приятное. У меня мать слепнет потихоньку, она по этим линиям на асфальте ориентируется, где бордюр, где край. А тут сплошной орнамент.
Вот это меня, признаюсь, зацепило больше всего — про мать. Я как-то сразу вспомнил, что Руслан Петрович действительно водит пожилую женщину под руку на прогулку, видел несколько раз. И всё это уже не выглядело как брюзжание ради брюзжания.
Галина Остаповна, которая всё это время молчала, встала с клумбы и тихо произнесла:
— Я сейчас же пойду за ведром воды, отмою за десять минут. Дети ничего плохого не хотели.
— Да я и не говорю, что они плохие, — Руслан Петрович уже остывал, видно было по плечам, как он их опустил. — Просто предупреждать надо. Или хоть мелом рисовать там, где не все ходят.
Детвора притихла, Дениско спрятался за Настю, а та держала коробку с мелками так, будто сейчас её отнимут.
Я стоял и думал: ну и как теперь быть. С одной стороны — вот она, доброта, настоящая, без подвоха, дети с утра встали раньше родителей, чтобы сделать сюрприз. С другой — живём-то не в игрушечном дворе, а в доме на сто двадцать квартир, и то, что для одного праздник, для другого — трещина, через которую мать Руслана Петровича может подвернуть ногу.
Через два дня я не выдержал и влез сам. Спустился в подвал, где у нас кладовка для хознужд, нашёл там старую доску для объявлений — метр на полтора, списанную ещё с проходной поликлиники, которую выкидывали на свалку, и выпросил у главврача разрешения забрать её себе. Притащил доску во двор на своих двоих, прикрутил саморезами к столбу у песочницы, подальше от главной дорожки, и вывесил объявление от себя: «Детский уголок для рисования мелом. Разрисовывайте доску, плитку рядом — сколько угодно».
Галина Остаповна, узнав об этом, принесла из своей кладовки банку с огромным количеством мелков — где она их столько собрала, ума не приложу — и поставила рядом в ведре.
Руслан Петрович, когда увидел доску, подошёл, покрутил саморезы пальцем, проверяя, крепко ли держится, и сказал только:
— Ну вот так — другое дело.
Через неделю на доске появилась новая надпись: «Галина Остаповна — лучший дворник на Победы». А под ней Дениско старательно дорисовывал солнце — то самое, с кривыми лучами, только теперь на фанере, а не на асфальте, — и языком упирался в щёку от усердия, высунув его наружу, как будто без этого линия не получится ровной.
