28 марта
— Море отменяется, — сказал я, не отрывая взгляд от телефона. — Моя мать едет к нам.
Я стоял в прихожей, открытый чемодан раскрывался на глазах. В руках — новый купальник с ценником. Первый за семь лет.
— Как так? — спросил я, аккуратно положив купальник на кровать. — Билеты куплены, не подлежат возврату. Сто восемьдесят тысяч гривен, Ирина.
Она‑моя жена, Римма, поправила очки, потёрла переносицу и села на край дивана. Так она делала каждый раз, когда разговор уходил не в ту сторону.
— Что я могу сделать? — сказала она, — уже купила билет на поезд, отправка послезавтра. Я же не могу просто сказать ей «отмени».
Семь лет мы в браке. За это время я ни разу не был в отпуске: ни к морю, ни в санаторий, ни в соседний город на выходные. Первый год — медовый месяц в Одессе, три дня, потому что Надежда Петровна позвонила и сказала, что её давление. Мы вернулись. Давление— сто тридцать на восемьдесят, нормально для её возраста. Я знал это точно, ведь я фармацевт и каждый день вижу такие цифры на рецептах.
С тех пор ни одной поездки. Каждый раз, когда мы планировали отдых, появлялась Надежда Петровна — уже четвёртый раз за семь лет, как по расписанию.
— Ирина, — сказала я, стараясь говорить ровно, — мы копили на отпуск четыре месяца. Я брала дополнительные смены по двенадцать часов. Ты же видел, как я приходила домой уставшей.
— Вижу, — ответила она, всё ещё уткнувшись в телефон. — Но мать важнее.
Я поправил очки. Пальцы скользнули, руки сухие, покрытые трещинами от антисептиков. Восемь лет в аптеке сделали кожу похожей на наждачную бумагу.
— Важнее чего? — спросил я её.
— Важнее моря, Римма, — наконец посмотрел я на неё. — Мать одна. Ей семьдесят четыре. Ты что, не понимаешь?
Я понимал. Понимал, что Надежда Петровна живёт в Киеве, в трёхкомнатной квартире, с соседкой‑подружкой, которая каждый день навещает её. Она сама ходит на рынок, носит сумки, делает зимние заготовки по двадцать банок. Каждый её «приезд» начинается с одного и того же звонка моему сыну: «Сынок, я скучала, приеду на неделю».
Эта «неделя» растягивалась на две, потом на три. Однажды она прожила у нас месяц, а уехала только потому, что соседка позвонила и сообщила, что в её квартире прорвало трубу.
— Я не буду отменять, — сказал я. — Поезжай сам, встречай маму. А я полечу.
Он поднял голову, будто я предложил что‑то неприличное.
— Куда ты летишь? Одна? Без мужа?
— С Софией.
— Нет, — он встал. — Нет, Римма. Мы семья. Либо вместе, либо отдельно.
И я сдался, как уже четырежды. Положил купальник обратно в шкаф, закрыл чемодан и убрал его на антресоль. Сто восемьдесят тысяч гривен сгорели, невозвратные.
Через два дня в прихожей стояла Надежда Петровна с тяжёлой клетчатой сумкой и пакетом маринованных огурцов.
— Ну, показывайте, что у вас, — сказала она, оглядывая коридор. — Обои уже пора бы менять. Ирина, вы с женой совсем не следите за квартирой?
***
Надежда Петровна жила у нас три недели. Первые два дня она переставляла всё на кухне: кастрюли в другой шкаф, специи на другую полку, доски под мойку «потому что так гигиеничнее». Я возвращалась после двенадцатичасовых смен и не могла найти нужную посуду.
— Надежда Петровна, — сказала я третьего дня, открывая шкаф в поисках сковородки. — Я привыкла к определённому порядку. Мне удобнее, когда всё на своих местах.
Она посмотрела на меня сквозь очки, тяжёлый взгляд сверху вниз, хотя я была выше её на полголовы.
— Ты, Римма, привыкла к беспорядку. Это не порядок, а хаос. Кто ставит сковороду рядом с крупами?
— Мне так удобно, — ответила я.
— А мне — нет. И Игорю тоже. Да, Игорь? — спросил он, не отрываясь от телефона.
— Мам, — сказал он. — Ну ладно.
«Ну ладно» — всё, что я услышала. Не «Римма права», не «мама, это её кухня». Просто «ну ладно».
Пятого дня Надежда Петровна взялась за шторы. Я купила их год назад — льняные, горчичного цвета, подбирала две недели, потому что они сочетались с обивкой кресла и подушками. Восемь тысяч гривен.
Я пришла с работы, а шторы лежали свернутыми на кресле, а на окнах — белый тюль, привезённый матерью.
— Это что? — спросила я.
— Это нормальные занавески, — ответила она, постукивая пальцем по столу. — А не тряпки. Горчичный — цвет для больницы, не для дома.
Я молча сняла её тюль, сложила и положила на табуретку, достала свои шторы и начала вешать. Руки не дрожали.
— Что ты делаешь? — голос Надежды Петровны стал ниже.
— Вешаю свои шторы, — сказала я, не оборачиваясь. — Мне нравятся мои шторы. Это мой дом. И цвет выбираю я.
Тишина длилась пять секунд. Затем мать встала из-за стола, вышла из комнаты и набрала номер в коридоре. Слышно было: «Игорь, жена мне хамит. Я не привыкла к такому обращению».
Игорь вернулся с работы раньше обычного. Дверь хлопнула, София в своей комнате вздрогнула.
— Что ты устроила? — спросил он с порога.
— Я повесила свои шторы.
— Мама расстроена! Она для нас привезла, старалась, а ты даже спасибо не сказала!
Я посмотрела на него: на его широкие плечи, которые сейчас были вытянуты, когда мать была за стеной, а при мне они горбились.
— Игорь, — сказала я. — Я благодарила за огурцы, за варенье, за пирожки. Но шторы в моём доме выбираю я.
— Это НАШ дом! — воскликнул он.
— Тогда почему решения принимает твоя мама? — спросила я.
Он молчал, потёр переносицу и ушёл к матери.
Вечером София подошла ко мне на кухню, тихая, с учебником в руках, будто пришла за водой.
— Мам, — сказала она. — Он ей звонит каждый раз перед отпуском. Я слышала.
— Что ты слышала? — спросила я.
— Он говорит: «Мам, мы едем в такой‑то день». И она приезжает. Каждый раз.
Я поставила чайник на плиту, слушая, как закипает вода. Четыре раза подряд – это не случайность, а система.
София переминалась с ноги на ногу.
— Мам, ты в порядке? — спросила она.
— Да, — ответила я. — Иди делай уроки.
Но в порядке я не была. Открыв заметки в телефоне, посчитала: первый раз — медовый месяц в Одессе, трёхдневка, сто двадцать тысяч гривен; второй — Турция два года назад, сто девяносто тысяч; третий — Львов прошлой весной, пятьдесят тысяч; четвёртый — эти сто восемьдесят тысяч. Всего шестьсот сорок тысяч гривен за семь лет, все сгорели.
Игорь за всё это время дважды возил мать в Кривой Рог на санаторные путёвки, используя общие деньги.
Я закрыла заметки, убрала телефон и налил себе чай. Руки успокоились, но внутри что‑то уже сместилось.
Через месяц после отъезда Надежды Петровны я позвала подругу Валентину на ужин. Мы с ней работали в аптеке, знакомы девять лет.
Игорь ушёл к другу смотреть футбол, София сидела в своей комнате. Мы открыли вино, нарезали сыр, устроились на кухне — первый нормальный вечер за долгое время.
— Ну как ты? — спросила Валентина. — Куда летом?
— Никуда, — ответила я, улыбнувшись. — Привыкла к этому вопросу.
— Опять? — возразила она.
— Опять, — повторила я.
Валентина кивнула, понимая, что всё так же.
Тут раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стояла Надежда Петровна с сумкой и пакетом.
— Игорь сказал, заходи, ты одна дома, — сказала она. — Решила тебя проведать, а то давно не виделись.
Прошёл месяц. Она зашла, увидела Валентину, села за стол. Я налила ей чай, потому что вино она не пьёт.
Разговор шёл спокойно, пока Валентина не спросила:
— Надежда Петровна, а вы путешествуете?
— А то! — встала она на стуле. — Игорь меня в Кривой Рог возил. Два раза. Баня, массаж, горы. Красота!
Она обернулась ко мне.
— А ты, Римма, где была за последнее время? Ни одной фотографии не вижу.
— Нигде, — ответила я.
— Вот видишь, — сказала она Валентине, будто объясняя очевидное. — Молодая, здоровая, а никуда не ездит. Игорь ей предлагает — она отказывается. Сама виновата. Я в свои годы уже весь Крым объехала.
Валентина взглянула на меня, сжала губы.
— Надежда Петровна, — сказала она, — Римма не ездит не потому, что не хочет.
— А почему же? — спросила она, ожидая ответа.
Я ответила сама, ровным голосом.
— Потому что каждый раз, когда мы покупаем билеты, вы приезжаете, — перечислила я. — Четыре раза за семь лет. Медовый месяц — вы позвонили, и мы вернулись. Турция — вы приехали за день до вылета. Львов — то же. В этом году — море. Сто восемьдесят тысяч гривен невозвратных. Всего шестьсот сорок тысяч. Я посчитала.
Надежда Петровна перестала постукивать по столу. Её рука замерла над чашкой.
— Ты что несёшь? — спросила она.
— Я говорю цифры, — ответила я. — Не претензии, а факты.
Тишина.
Валентина встала, сказала, что ей пора. Я проводила её к двери. Вернувшись на кухню, увидела, как Надежда Петровна набирает Игоря.
Через двадцать минут он ворвался в квартиру.
— Ты зачем маму при посторонних позоришь? — крикнул он, не снимая ботинки.
— Я не позорила, я назвала суммы, — ответила я.
— Какие суммы? О чём ты? — спросил он, сжимая телефон.
— О шести‑сот‑сорока тысячах гривен, которые мы потеряли на отменённых поездках. За весь наш брак, — пробормотала я.
Игорь посмотрел на мать. Надежда Петровна стояла в дверях кухни, скрестив руки.
— Сынок, — сказала она. — Либо я, либо она.
— Мам, — пробормотал Игорь, потёр переносицу.
— Она должна извиниться, — отрезала её мать.
Игорь повернулся ко мне.
— Римма, извинись перед мамой, — сказал он.
Я сняла очки, протёрла их рукавом. Без них всё казалось размытым: и Игорь, и его мать, и коридор с их ботинками.
— Нет, — ответила я. — Не буду.
— Тогда я уезжаю к маме, — сказал он. — Пока ты не придёшь в себя.
— Хорошо, — кивнула я.
Он вышел, а мать последовала за ним, оставив сумку с огурцами в прихожей.
Я села на табуретку в пустой кухне. Ноги болели после смены, двенадцать часов за прилавком, а теперь вот так. Внутри стало ясно, как после грозы.
Игорь вернулся через три дня без извинений, просто повесил куртку и сел за ужин. Надежда Петровна уехала в Киев.
Но через неделю он говорил со мной короткими фразами: «Ужин готов?», «Где рубашка?», «Забери Софию». Я поняла, что он наказывает меня молчанием за то, что не извинилась.
Через неделю я начала откладывать деньги на отдельный счёт, о котором он не знал.
Год прошёл быстро. Софии исполнилось шестнадцать, я оформила ей заграничный паспорт, Игорь подписал согласие, не задавая вопросов. В мае я сама купила билеты: два — я и София, Анталия, три звёзды, девять ночей. СвоимиЯ поняла, что истинная свобода — это умение слушать себя, а не чужие ожидания.
