— Ты в своём уме, Валентина?! — чашка в руках сестры качнулась, кофе чуть не выплеснулся на скатерть.
— Во-первых, ему семьдесят девять, а не восемьдесят, — ответила я спокойно. — А во-вторых — дай досказать.
Началось всё в июне, на лоджии. Я вешала бельё и услышала, как под окном соседа, Остапа Мироновича, разговаривают его дети. Они приезжали к нему два раза в год — проверить, дышит ли ещё, — и снова пропадали на полгода. В этот раз приехали с папками. Пансионат под Винницей, триста пятьдесят гривен в сутки, "всё включено".
— Батьку, вам сімдесят дев'ять. Самому вже не можна.
— Мені сімдесят дев'ять, а не вісімдесят діагнозів, — отрезал он, голос хриплый, но твёрдый. — Я сам варю борщ, сам ходжу на базар, я навіть серіал не засинаю дивитися. Зі мною все гаразд!
Вечером он постучал в мою дверь. В руках — бутылка "Мукузани", на лице — выражение человека, который готовится сказать что-то очень серьёзное.
— Валентино, у мене до вас прохання. Трохи незвичне.
После бокала вина "прохання" превратилось в предложение. Чисто формальное, разумеется.
— Тільки на папері, — объяснял он. — Якщо я жонатий, дітям буде набагато важче здати мене кудись… з очей — з серця.
Я смотрела в его серые глаза, в которых всё ещё горела упрямая искра, и думала о своих тихих вечерах: пустая квартира на Оболони, телевизор работает просто для звука, и полная тишина кроме этого звука. Он был единственным, кто спрашивал меня каждый день: "Як справи, сусідко?"
— А мне что с этого? — спросила я осторожно.
— Пополам комуналку, мій недільний борщ… і людину, якій справді не байдуже, що ти повернулася додому.
Через три недели мы стояли в загсе на Печерске. Я — в платье, которое накинула на себя за десять минут. Он — в старом костюме, пахнущем нафталином и чужими воспоминаниями. Свидетелями позвали продавщицу из киоска на углу и её мужа, которые с трудом сдерживали улыбки.
— Можете поцеловать невесту.
Он чмокнул меня в щёку так громко, будто открыл бутылку шампанского.
Жить вместе оказалось неожиданно легко. Он вставал в шесть утра и делал свои "легендарные" пять отжиманий у подоконника. Я выползала из постели часа через два, допивая вчерашний кофе из турки.
— Це не кава, це тортури, — ворчал он.
— А твоя зарядка — цирк, — отвечала я.
По воскресеньям квартира наполнялась запахом борща и смехом. Он рассказывал мне о покойной жене Марии, которую любил всю жизнь, и о детях, которые видели в нём не отца, а проблему, которую нужно решить до конца года.
А потом настал день, когда его дети влетели в квартиру с порога, разбрасывая обвинения.
— Вона на нього тиснула! Вона використовує старого самотнього чоловіка!
— Слух у мене чудовий! — крикнул он из кухни. — І взагалі, твоя кава ще гірша за її!
— Навіщо ви взагалі одружились? — спросила дочь, глядя на меня с чистым подозрением.
Я посмотрела на Остапа Мироновича, который напевал себе под нос, разливая кофе по чашкам.
— Навіщо? — сказала я. — Тому що я більше не одна. У мене є з ким їсти недільний борщ. Є кому казати "я вдома". Поруч зі мною людина, яка радіє, коли я сміюся. Це злочин?
Дверь хлопнула так, будто поставили точку в конце их крика.
Он подошёл, держа две чашки.
— Вони думають, що я з'їхав з глузду.
— Ну, они не совсем ошибаются, — улыбнулась я. — Ты и правда чудак.
— Саме тому ми ідеальна пара.
— Твоя кава досі отрута.
— А твоя зарядка досі смішна.
— Ну що, за сім'ю.
Мы чокнулись чашками на фоне закатного солнца — и очень настоящей "фальшивой" любви.
Через четыре месяца, в октябре, его дочь Галина вернулась одна, без брата. Приехала с нотариусом из конторы на Крещатике, уже с готовым пакетом документов — оспорить брак, признать Остапа Мироновича недееспособным, назначить себя опекуном.
— Батько не розуміє, що робить, — сказала она мне в коридоре, не заходя в квартиру. Папка в её руках была собрана так туго, что уголки листов выгнулись. — Ми звернемось до суду.
— Тогда вызовите его на разговор прямо сейчас, — ответила я. — При нотариусе. Пусть он сам всё скажет.
Остап Миронович вышел на кухню с тем же выражением, что было в день нашего загса. Сел напротив дочери, сложил руки на столе — руки с узловатыми пальцами, которые каждое воскресенье чистили картошку.
— Галю, — сказал он тихо. — Ти хочеш визнати мене недоумком. Давай тоді зробимо це чесно. Нотаріус, запитуй.
Нотариус, молодая женщина в строгом костюме, раскрыла папку, но листы под её пальцами никак не желали лежать ровно — она разгладила их ладонью и начала.
— Пан Остап, скажіть, будь ласка, яке сьогодні число, хто зараз президент, скільки вам років і як звати вашу дружину.
Он не торопился. Сначала посмотрел на меня, потом на дочь, которая вдруг разглядывала скатерть так пристально, будто там было что-то написано.
— Двадцять четверте жовтня, Зеленський, сімдесят дев'ять, Валентина Іванівна Коваль, — сказал он наконец. — Ще питання є?
Галина молчала, катая под пальцами край скатерти. Нотариус закрыла папку.
— На підставі такої бесіди я не бачу підстав для визнання пана Остапа недієздатним, — сказала она сухо. — Раджу вам звернутись до психіатричної експертизи, якщо маєте інші підозри. Але це вже окрема процедура, і за законом рішення ухвалює суд, не родичі.
Галина встала. На пороге обернулась:
— Ви розумієте, що коли він помре, ви отримаєте половину спадщини? Квартиру на Лук'янівці, гараж, ділянку під Бучею.
— Я розумію, — ответила я спокойно, — що зараз, двадцять четвертого жовтня, ваш батько живий, здоровий і їсть щонеділі борщ зі мною. А про спадщину говоріть з ним, не зі мною. Я заміж вийшла не за гараж.
Дверь закрылась. Остап Миронович долго сидел, не говоря ни слова, потом встал, достал из серванта старую папку — документы на квартиру, доставшуюся ему от матери еще в советские годы.
— Валентино, — сказал он. — Йди сюди. Я хочу щось зробити, і хочу, щоб ти була при цьому.
Он позвонил своему давнему знакомому, нотариусу с Подола, с которым дружил ещё с заводских времён. На следующий день мы поехали к нему вместе. Остап Миронович составил завещание: квартиру — мне, а не детям, которые два раза в год приезжали с брошюрами пансионатов. Гараж и участок под Бучей — внукам, через доверительное управление, минуя Галину.
— Чому? — спросила я его в машине на обратном пути.
— Тому що одинадцять років вони дзвонили мені раз на місяць, питаючи, чи я ще дихаю, — ответил он, глядя в окно. — А ти питаєш мене щодня, як справи. Це різні речі, Валю.
Полгода спустя ничего не изменилось. Он всё ещё встаёт слишком рано, я всё ещё варю отвратительный кофе, и наши воскресенья до сих пор пахнут борщом.
— Не жалкуєш? — спрашиваю я его иногда.
— Жодної секунди, — отвечает он каждый раз, и доливает мне в чашку свой отвратительный кофе, хотя я его терпеть не могу.
Чашки стукаются друг о друга на столе, пахнет борщом из кастрюли на плите, и за окном садится солнце двадцать четвёртого октября.
