Найти виноватого оказалось непросто. Дети, уезжая купаться на Волгу, забыли запереть попугая в клетке. Бабушка, вернувшись с рынка, распахнула окна настежь, чтобы проветрить. В итоге, когда вечером спохватились насчет Фимы, стало ясно наш красавец амазон исчез в неизвестном направлении. Три дня и три ночи мы с женой, оставив все дела, бегали по всему дачному поселку под Ярославлем, обшаривая каждый уголок в поисках пропажи. Но все было тщетно. Никто Фиму не видел. Дети рыдали навзрыд, бабушка без конца охала и причитала, а мы с женой ругали то младших, то старших.
Правда, на кого-нибудь выпустить нашу собственную собаку эрдельтерьера Микки в эти дни не представлялось возможным. Микки пребывала в унынии. Жизнь в ней пробуждалась только, когда звонили в дверь: она бросалась к порогу с громким лаем, но через секунду умолкала, понимала, что ее лай звучит одиноко, и, осмотревшись, уныло плелась обратно на свой коврик. Целых четыре года всех гостей в нашем доме встречал собачий дуэт. Фима лаял так искусно, что иной раз казалось, будто делает это лучше, чем сама Микки.
Лай был первым из “попугайских” шуток Фимы. Совсем зеленым птенцом, он без устали дразнил кошку Машку. Подкравшись к дремлющей Машке, Фима начинал заливисто лаять у нее под ухом. Машка подпрыгивала с визгом, потом Микки мчалась на шум и в доме начинался настоящий бедлам.
Машка Фиму терпела с трудом, хотя иной раз было видно, что он ей совсем не по нраву. А вот Микки его обожала всей душой. Наш негодяй сидел у нее на голове как в прямом, так и переносном смысле. Причём, чаще всего Фима читал Микки наставления, подражая бабушкиным интонациям:
Кто кашу доедать будет?
А потом, выдержав паузу, сурово добавлял:
У нас свиней не держат!
Микки на такие речи реагировала так же, как дети на бабушкины никак. Иногда, когда попугай уж слишком доставал ее, она легонько скидывала его с себя, поддав языком под хвост.
В общем, пропажа Фимы стала для всех, кроме Машки, большой семейной бедой. Прошло недели две, прежде чем мы потихоньку привыкли к мысли, что с болтуном нашим, видимо, покончено. И тут до нас стали доходить слухи: кто-то видел в стае ворон над огородами новую зелёную птицу с красной мордашкой. Эта ворона отличалась особым нахальством: не только громко кричала, но еще и гавкала, а бывало ругалась, причем чисто по-человечески. От этого наше сердце готово было разорваться ведь ругаться при детях мы не позволяли, но кто знает, что мог нахвататься на вольных хлебах наш говорун, как кошка блох. Решили снова искать своего путешественника.
Удача улыбнулась дней через десять. Возилась я в огороде и вдруг слышу знакомое:
Ну, что?
Смотрю на вишне, в компании стайки ворон, сидит мой зеленый разбойник.
Фимочка, иди к папе. Пойдем, я тебе семечек вкусных дам, зову его ласково.
Фима наклонил голову, раздумывая.
Фимочка, мы все по тебе скучаем: и мама, и Катя с Гришей, и Микки Иди ко мне, маленький
Я протянул руку и осторожно двинулся к дереву но не успел подойти.
Эх! Шуриных детей только мне не хватало! ехидно прокричал Фима голосом председателя садового товарищества, и вместе с остальными пернатыми улетел за забор.
Вольная жизнь Фимы продолжалась до самых морозов. Ещё пару раз он прилетал к дому, но поймать его не удавалось. На наши уговоры вернуться домой он философски каркал и улетал прочь.
Поздней осенью люди всё чаще стали видеть Фиму одного. Всё чаще он появлялся в нашем дворе нахохлившийся, грустный, сидел на заборе или дереве, но на руки не давался. Тогда пришлось пустить в ход “тяжёлую артиллерию” Микки. Что она ему наговорила, не знаю, но Фима вскоре въехал в дом во весь оперенный рост, торжественно, верхом на нашей рыжей собаке.
