Не отдам его жильё
– Ты зачем приехала?
Валентина стояла в дверном проёме, крепко сжав пальцами косяк, словно заслоняла вход не только в комнату, но и в свою жизнь.
– Здравствуйте, Валентина Сергеевна.
– Я спросила, зачем.
Мария не спешила отвечать. Она посмотрела вниз, на старый половичок, тот самый, купленный когда-то на Сенной, синий с белой каймой. Изрядно поношенный, но не выброшенный, он по-прежнему лежал на пороге.
– Можно зайти?
Пауза затянулась. Валентина не двигалась, но спустя миг всё-таки уступила дорогу и, ничего не говоря, пошла на кухню. Это можно было сочесть приглашением.
Мария вошла, тихо закрыла за собой дверь. В прихожей пахло по-другому, не так, как прежде. Раньше тут висела рабочая куртка Гены, и тянуло дешёвыми сигаретами, теперь остались только старенький фланелевый халат да шерстяная шапочка.
В кухне Валентина уже гремела чайником гостить, видимо, не собиралась, просто нужно было чем-то занять руки.
– Видела свет в окне, сказала Мария. Проходила мимо.
– В десять-то часов? голос Валентины кольнул по-женски остро.
– Автобус задержался, стояла на остановке.
Валентина, не отвечая, закипятила чайник и резко обернулась. Посмотрела на Марию взглядом, в котором давно не было доверия, но ещё теплилась надежда.
– Раздевайся уж, бросила она. Приехала так приехала.
Мария сняла пальто, повесила было на левый крючок туда, где раньше всегда висел Генин плащ, но вдруг передвинула его на правый.
Они сидели за небольшим столом друг напротив друга. Валентина разлила чай, не спрашивая, нужно ли. Поставила перед Марией толстую чашку со сколотым ободком, пододвинула сахарницу, так ни разу не встретившись взглядом. Всё было до боли знакомо: движения, автоматизм, эта особенная хозяйственность, которая остаётся даже тогда, когда душа заперта на засов.
– Как ты? первой прервала молчание Мария.
– Живу. Валентина сжала кружку двумя руками, будто в ладонях заключилось всё её «нормально». Всё по-старому.
Мария посмотрела на её руки возрастных женщин, с пятнышками, с выступающими косточками. Но сжимали они чашку так, словно вперемешку с чаем держали память.
– Я поговорить хотела
– О чём же?
– О разном.
– О бумагах? Валентина не отпустила настороженность.
– Не только.
Валентина отпила глоток, с мягким стуком поставила чашку на стол. Звук этот мог значить кучу всего, а мог значить ничего.
– С бумажками, Мария Михайловна, к нотариусу. От меня всё сказано.
– Я знаю.
– Так зачем опять.
Это был не вопрос, и Мария не стала отвечать. Пробовала чай обжёг губы, вернула кружку на место.
За окном моросил питерский дождь, мелкий, навязчивый, будто воздух был насквозь влажным. Фонарь на улице качался, перебрасывал свою тень по подоконнику.
Кухню эту Мария знала, можно сказать, с закрытыми глазами. В левом ящике старые батарейки и клубки шпагата: Гена не выбрасывал, говорил, ещё пригодятся. В уголке под раковиной ведро: выдвигали только осенью, когда начинала подтекать труба. А за холодильником зазор, куда закатилась когда-то советская копейка, и они с Геной и Лёшей полчаса доставали её, помня смех, смешавшийся с жалобой и детской, и взрослой.
Лёша. Три месяца назад
– Я привезла варенье, негромко сказала Мария. Из алычи. В пакете у двери, не знаю, заметили ли?
Валентина скользнула взглядом в сторону прихожей, затем снова на стол.
– Заметила.
– Ты всегда любила из алычи.
– Любила Валентина на миг задумалась, Люблю.
В точности оговорки слышалось что-то равновеликое потерям. Как-будто сама не знала, в каком времени теперь живёт.
Мария понимала это. Она и сама то и дело соскальзывала в настоящее время начинала рассказывать о Лёше, как будто он всё ещё рядом, потом осекалась и появлялась вязкая пауза, от которой болело в груди.
– Слышала, ты к Тамаре в Киев хотела поехать, осторожно вставила Мария.
– Хотела, да пока не собралась.
– Чего тянешь?
– Дела, Валентина неопределённо махнула рукой.
Дел? Не было у Валентины дел. Обе они это знали. Была квартира покидать страшно. Было то, что когда возвращаешься, боишься застать в пустоте. И страх перед жалостью особенно перед Тамарой, которую трудно переносить.
– Валентина Сергеевна, Мария тихо, почти по-детски, Я правда не из-за бумаг приехала.
– Правда, эхом повторила Валентина. Не ясно, поверила или просто повторила.
– Я понимаю, что ты на меня злишься.
– Я не злюсь.
– Хорошо.
– А я не понимаю, голос Валентины зазвучал по-настоящему человечно. Не понимаю, как так можно. Прошло всего полгода, а ты уже Ты ведь уже дальше шагнула, а я ещё осталась тут.
Мария промолчала, не стала утверждать «не так», просто слушала.
– Видела тебя, Валентина не могла остановиться, Лидка соседка видела тебя, передала мне. В августе, на Невском, в кафе, с каким-то мужчиной
– Это был коллега. По работе.
– Коллега, механическое повторение.
– Да.
Валентина поднялась, подошла к окну, отвернулась и смотрела на дождь.
– Лёша любил тебя, произнесла она, не оглядываясь. Очень. Может, ты даже не понимала насколько.
– Я в курсе голос у Марии дрогнул.
– Не уверена.
Мария сжала ладонями кружку, внутри что-то дернулось, как качающаяся на ветру тень. Она побоялась сказать что-нибудь не то и просто замолчала.
– Я не говорю, что ты плохая, продолжала Валентина. Я так не думаю. Просто ты молодая, тебе всего сорок два, вся жизнь впереди. А мне шестьдесят восемь, и был у меня сын. Один всего.
– Я знаю.
– Теперь его нет. А ты приходишь с этим вареньем.
Можно было обидеться, но в этих словах была какая-то благородная честность, которую Мария почему-то оценила.
– Я не знаю, как иначе, призналась Мария. Без слов мне бы и вовсе не прийти. Пусть с вареньем с пустыми руками было бы хуже.
Валентина внезапно посмотрела совершенно прямо:
– Ты ведь плакала, прежде чем войти?
– Немного.
– На лестнице?
– Да.
Что-то невидимое сдвинулось у Валентины в лице. Она села обратно за стол.
– Вот дуры мы с тобой, сказала она вдруг, даже с лёгкой улыбкой.
Это прозвучало просто, без догадок и запутанности.
Помолчали. Дождь за окном усилился, теперь уже был не моросящий, а вполне ленинградский ливень.
– Расскажи, попросила Мария. Про завещание. Что именно обидело? Не словами юриста, а по-человечески.
Валентина посмотрела как-то растерянно, будто не ожидала, что её попросят сказать самой.
– Там квартира, понимаешь Квартира Лёшина, ту, что мы с отцом, с Григорием, покупали. Целых восемь лет копили и для сына, чтобы не как все, а своё. Он и жил, и ты там жила. Я не против. Но квартира была его. А теперь
– По закону она теперь моя, тихо закончила Мария.
– Но вы не венчались, не расписаны.
– Шесть лет вместе прожили.
– Всё понимаю, Мария. Но мне кажется Мне кажется, будь Лёша жив, он бы хотел, чтобы и я имела отношение. Не чтобы вот так отрезали.
– Завещание написал сам, Валентина Сергеевна. Сам своим словом.
– Знаю. Может, правильно. Я долго злилась. Сейчас уже нет. Просто трудно понять.
– Что именно?
– Почему ты держишься за неё. Сказала Лидкиной дочке, что, может, уедешь, слишком одна тебе. Зачем держать?
Мария долго смотрела на Валентину.
– Сказала Когда совсем тяжело было, в июле. Я не решила ещё ничего.
– Если будешь продавать начала Валентина.
– Не собираюсь продавать.
– Ну а вдруг Ты бы мне первой сказала? Не чужим.
И тут Мария осознала дело не в метрах и бумагах. Важно было остаться не чужой. Иметь право знать, что связь сохранилась. Через квартиру, через женщину, через кухню.
– Тебе скажу первой, пообещала Мария.
Валентина кивнула, налила себе ещё чаю.
– Ты сегодня завтракала? спросила она.
– С утра ела.
– Плохо так. Валентина поднялась, открыла холодильник. Суп вот остался, лапшичный. Поставить?
– Поставьте, пожалуйста.
Пока Валентина грела суп, Мария разглядывала её спину и думала о том, что в другой жизни они бы ездили вместе на дачу, встречали праздники, болтали ни о чём или не смогли бы. Может, даже если бы Лёша был жив, отношения остались бы такими же осторожными и сдержанными, ни чужими, ни близкими на одной памяти, на одной территории.
Суп был очень простой вермишель, морковь, лук, зелень. Такой варят для своих, без претензий.
– Вкусно, сказала Мария.
– Не перехваливай, отмахнулась Валентина.
Долго ели молча, и вдруг Валентина, не глядя:
– Ты знаешь, он тебя искал тогда, в больнице?
– Нет.
– В апреле ты уезжала на конференцию. А он лег на обследование. Я приезжала всё спрашивал, когда ты вернёшься. Я не знала, как сказать. Он каждый день спрашивал сегодня, завтра, послезавтра
Мария положила ложку.
– Я приехала, как только узнала.
– Я знаю. Валентина подняла глаза. Я не в упрёк. Просто, чтобы осталось, кроме меня.
Это была правда, и Мария её приняла.
– Он не любил, когда его жалели.
– Вот и я думала, что делаю правильно.
– Может, правильно, пожала плечами Валентина, забирая тарелки.
«Может, нет. Кто теперь разберёт», повисла эта фраза в воздухе.
Кухонную посуду мыли вместе Валентина мыла, Мария вытирала. Было в этих движениях что-то новое спокойствие, которого раньше не было.
Валентина принесла печенье простое, самое обычное, с рынком на углу, упаковка надорванная.
– Лидка советует записаться на живопись, вдруг произнесла она. В Доме ветеранов, женщинам за шестидесят. Акварелью рисуют.
– А ты?
– Смешно как-то.
– В твоём возрасте-то оно и надо, улыбнулась Мария.
– Вон ещё Занялась бы ты лучше, Валентина закатила глаза.
– Да, и правда Мария засмеялась. Я бы тоже записалась. Просто чтобы хоть как-то жить.
Потом вспоминали Лёшу как он был в детстве. Как заявлял в четырнадцать, что станет программистом, потому что сможет работать в тапочках. Как однажды притащил котёнка, а потом отпустил «Он свою жизнь захотел». Как однажды решил учиться стоять на голове неделя была шишка.
– Он с пяти лет с книжкой, говорила Валентина. Был на даче, мы все копались в саду, а он сидел с толстым томом.
– Он мне показывал фото. Год примерно восемь, сидит на ступеньках. А рядом помидор грядкой.
– Отец? Валентина вздохнула. Скучал он по нему. И кота потом вспомнил, когда взрослым стал
Мария незаметно кивала. Она слушала и в ней откликалась обычная тоска по семейному, которого не вернуть.
Уже заполночь, а Мария вдруг:
– Мне пора. Автобус скоро.
– Останься, вдруг твёрдо предложила Валентина. Диван в той комнате. Сейчас постелю.
Мария хотела отказаться, но не стала.
Ночью, лёжа на знакомом диване под терракотовым пледом, Мария нашла на полке тонкую книжку «Письма ниоткуда». На первой странице строчка родным, почерк Лёшин: «Маме. Читай медленно. Люблю».
Она долго держала книгу в руках, возвращая в голове слова, которые невозможно произнести вслух.
За тонкой стеной слышно было, как скрипит половичина от шагов Валентины, как открывается кран жизнь продолжалась.
Утро было серое, октябрьское, по асфальту текли лужи. Валентина без слов поставила овсяную кашу с маслом Мария не ела такую сто лет, утренняя часть родного детства.
Валентина достала конверт.
– Это письма его, с учётом Марины добавила тихо, с учёбы военных. Писал мне, оставь на память.
Три страницы аккуратный Лёшин почерк. Мария читала, как если бы переворачивала каждый раз страницу своей собственной жизни.
– Можно я сфотографирую?
– Бери с собой. Валентина вымыла руки, и вдруг по-доброму, по-человечески, Возьми себе.
Мария спрятала письмо в сумку.
Посуду перемывали вместе.
– Ты всё-таки езжай к Тамаре, сказала Мария. Квартира никуда не денется.
– Посмотрим, быстро ответила Валентина.
И тут же, уже в коридоре у двери:
– Ты приезжай иногда, если захочешь.
– Спасибо. Я заеду.
– Я сварю наваристый суп.
– Из вермишели?
– Как скажешь.
Мария ушла, чуть задержавшись у двери.
– Ты читала ту книгу с полки?
– Только начала. Он ведь написал: «читай медленно».
– Значит, для тебя.
На лестнице пахло краской, лампочка на площадке мигала, но не замыкала света совсем. Мария вышла на улицу город был таким же, с маленькими повседневными делами, с шумом трамвая, с каким-то новым, смирившимся покоем.
В метро она написала Валентине коротко, как самое нужное: «Доехала. Спасибо за кашу».
Ответ пришёл быстро: «Пожалуйста. Варенье убрала в шкаф».
Вечером в пятницу звонит Валентина.
– Я завтра к Тамаре еду. На десять дней.
– Доброго пути, отвечает Мария.
Пауза.
– Слушай, сказала Валентина. Там на полке, где ты спала, книжку ту забери. Пусть будет у тебя.
– Хорошо. Спасибо.
– Ну всё, тихо закончила Валентина. До свидания.
– До свидания.
Мария поставила ложку на кастрюлю, выглянула в окно за его стеклом вдруг показалось, что октябрьский Питер отогревается от дождя фонарём, где-то в квартире Тамара уже ждёт, и чайник вскипел, а на полке буквы подчерка «люблю» хранятся вопреки всему. И банка варенья в шкафу тоже там, где и положено быть настоящей памяти.
Это и была жизнь не то, что записано у нотариуса, не метры, не квитанции. А это: суп, книга, чужая комната, каша на двоих. Что-то, что необходимо, чтобы жить дальше.
