Ночной родственник и цена сна
Только бы не снова, подумала Марина, наблюдая, как в мутной воде раковины плавают дыхательные пузырьки.
Часы на Москве вонзались стрелками в горизонт «01:15». Всё вокруг застыло и стало хрупким, как лёд на Волге. В маленькой комнате под шерстяным одеялом сопела дочка, Лидочка. В спальне наверняка подрагивал в полусне Юрий. Старая настольная лампа под фарфоровым абажуром разливала по столу жёлтый круг, на котором замерла чашка с преждевременно остывшим чаем с липой и мёдом.
Внезапно, как гудок паровоза в зимней тьме, зазвонил дверной звонок. Звук настойчиво режет тишину на ровные куски с паузами, в которых можно успеть прошептать: «Жалко, что не в другой раз…»
В спальне прокряхтел усталый голос Юрия, слипшийся с подушкой:
Это опять он?
Марина вытерла руки о махровый халат, едва сдержала зевоту ту самую, которой хочется объявить всему миру: «Я сплю, оставьте меня». На пороге она уже чувствовала тяжкую, волокнистую усталость и смутное раздражение, за которое ей самой стыдно.
В глазке, расплываясь в ночной ряби, маячил знакомый силуэт. Плечистый, в поношенной дублёнке, в вязаной шапке на затылке. Тесть Семён Аркадьевич. Он почему-то всегда стоял втаращившись на щель между дверью и косяком, одной рукой упирался в стену, в другой прижимал к боку старую коробку.
У ног пакет из «АТБ», на полотне зелёный трезубец и рассыпанные овсяные печенья, одинаковые годами.
Марина отперла.
Маришка! Семён расплылся в безудержной улыбке, будто на дворе не ночь, а майское утро в Одессе. Не спите ещё? Ай да молодцы! Я буквально на десять минут, не больше…
Доброй ночи, Семён Аркадьевич, она скосила улыбку. У нас ночь, если вдруг незаметно…
О, ночь молодая! отмахнулся он и уже вполз в прихожую. А я тем более! Пока ноги носят, жить надо! Дашь старому место передразнить? У меня… целое сокровище.
Он чуть поднял коробку. На крышке облезшая бирка: «Плёнка 8 мм», а в углу криво выведено: «1976, Новый год, Днепр». От коробки веяло заброшенным шкапом, сухими цветами, полузабытой прошлой жизнью.
Представляешь, нашёл! возбуждённо продолжал Семён, уже протискиваясь в прихожую. У соседа на антресолях, в пылищах-паутине! Я ему: «Это наша!». А он, склонившись, «Так Ленкин почерк…»
Имя умершей одиннадцать лет назад Линочки, жены Семёна, засверкало в коридоре, как привидение из шкатулки.
В коридоре появился Юрий, щурясь на свет. На нём чуть облупленная футболка «СССР» и штаны с двумя растянутыми коленками.
Пап… он кашлянул. Уже час…
Так? оживился Семён. Самое таинственное время! Как в юности! Ты чего, сын, на ночь ворчать стал? В этот час приличные люди на каток ходили, а ты…
Морщины на лбу Марины ложились в нитку под его бодрый гулкий голос, но сердце ей нашёптывало: «Он же совсем один. У него всегда темно. Ему, наверно, страшно…»
Давайте на кухню, выдохнула она, впуская в себя медленный, как чай с бергамотом, вздох. Только, ради Христа, шёпотом. Лида спит.
Шёпотом, пообещал Семён, уже натягивая клейкую перчатку и стягивая куртку. Я? Мышь.
Мышь, подумала Марина, как пожарная тревога.
***
На кухне Семён садился всегда только на свой табурет поближе к горячей батарее. «Косточки, пояснял он однажды, как у старого комбайна». Марина поставила кружку, налила чай в полусне словно банкомат выдаёт гривны после полуночи.
Юрий, всё же щёлкая зубами от холода, уселся напротив отца. Осмотрел коробку.
Это что, снова плёнка? зевнул он.
Наш семейный кинематограф! грозно засмеялся Семён. Здесь Ваша мать, ты, крошечный, и плов с осетром, и Катя-соседка, у которой такой нос за три столба видно…
Марина примостилась сбоку, уткнулась лбом в ладонь. Часы бубнили: «01:28… 01:33…». Семён, напротив, только что зажигал звёзды.
Помню, как дверь тогда с размаху открыли… забубнил он. За полночь заехали к нам Белкины. Мороз! Снег на шапке, а мы: «Наш дом всегда открыт!». И тут Ленка говорит: «Ночью двери открыты, если кому очень надо…»
Слова эти прицепились к Марине как колючка.
Пап, а смотреть снимем-то когда? потёр глаза Юрий. Не зря же притаранил…
Ой! встрепенулся Семён. Аппарата-то у меня нет. Думал вдруг у вас завалялся?..
В ближнем болоте, между фортепиано и газовым котлом, сдалась Марина с усмешкой.
Семён, по привычке, не разглядел сарказм.
Найдём! Или переносим в «Фотомастерскую». Ты ж у нас программист, сын!
Он рассказывал как в рупор: про первую зеркалку, как Ленка хохотала под вишней, про салаты, про родню и мелочи, что делают жизнь бессмертной. Его голос был безвремённый, как старый трёхгрошовый почтовый марк.
Марина слушала, больше чувствуя, чем понимая. И внутри барабанило: «Завтра рано в садик, на работу, глаза слипаются, завтра отчёт…»
***
Медленный шелест заставил Марину опомниться. В дверях, будто маленькая тень, стояла Лида в фланелевой пижаме с лисичками, тёрла кулачки о глаза, волосы пушились перьями.
Мам… сонно и хрипловато позвала она.
Ты чего, моя сладкая? Марина присела, ловко подхватив Лиду, чтобы не споткнулась.
Я… пить хочу… и дедушка опять снился…
При слове «дедушка» Семён выпрямился, как памятник:
Вот! с гордостью вздохнул он. Кровь не вода!
Лида искоса глянула на него; в глазах у ребёнка тёмная глубина.
Ты мне всегда снишься, строго сказала она. Стучишь-стучишь… А я не могу захлопнуть дверь, потому что ручка горячая.
По позвоночнику у Марины пробежали мурашки. Юрий насупился:
Это что, кошмары?
Нет, отмахнулся Семён. Это душа тянется к своим.
«Или к тишине», мелькнуло у Марины. Она только выдохнула:
Лидочка, давай в кроватку. Дедушка ещё успеет… присниться.
По ночам? уточнила дочь.
Марина мельком взглянула на Семёна. У него было лицо удивлённого мальчика.
Днём тоже можно, малышка.
Лида тихонько всхлипнула и спряталась в мамино плечо.
Марина уложила её в кровать, слушая, как Семён в кухне снова завёл кран памяти, только теперь прошёпотом, но сон всё равно не клеился.
Она гладила дочь по голове и ловила себя на мысли: «Каждый раз одно буквально минутка у Семёна оборачивается ночью чаем, печеньем, красными глазами и трещиной в наших нервах».
В коридоре тикали часы. Их стрелки словно караулили Марину у края терпения.
***
И снова вот так ночь, час, звонок, стонала Марина в трубку ровно неделю назад. Как будто ночная кафешка «У сына», не дом!
Оля, университетская подруга, фыркала и посмеивалась.
Марин, прими соболезнование вы жертвы домашнего полтергейста, нарочито тягуче объявила она.
Очень смешно, вздохнула Марина. Я не могу даже заснуть: стоит стемнеть в голове барабанит «а вдруг позвонит?» и звонит, всегда в час, иногда в полвторого… Всегда «на минуту».
Считай, у тебя кибер-ночь: автомат «чайник, печенье, слушать истории, принимать квесты». Приз: тот же печенька.
Хоть и устала, но Марина улыбнулась:
Печенье, кстати, у него одно и то же то самое, овсяное, зелёная коробка. Уже не могу…
Символ, задумчиво выдохнула Оля. А ты ему разок в три ночи перезвони! Ха!
Жестоко, фыркнула Марина.
Я шучу… Оля рассмеялась. Но границы нужны. Он, может, искренне думает, что всё ок, раз дверь открывают!
Это тесть, Оль, шёпотом Марина. У него ж никого, кроме Юры. Как сказать: «Семён, давай не ночью»? У него же и сердце, и воспоминания…
Сердце у тебя тоже, заметила Оля. Семья, работа, дети. Границы они про заботу. И твоя забота о себе тоже.
Марина слушала, скребя по разрешённой зоне своего терпения. Я ж хорошая, значит, обязана терпеть…
***
Первый ночной визит Семёна пришёлся на полгода после смерти Линочки.
Марина тогда ещё думала: ну разочек принесёт горе, поделится. По ночам ведь страшнее, а днём люди рядом.
Они с Юрием почти задремали, когда дверь вдруг гулко задрожала.
Кто там, в такую-то пору? дернулась она.
Звонок был отчаянный, вытягивающий. Юрий потянулся открывать.
На пороге стоял Семён растерянный, в поношенном свитере, без верхней одежды, с глазами, как чёрные вишни.
Простите… пробормотал он (но вошёл сам) дома пусто.
Запахло табаком и зимним воздухом. В руке всё то же овсяное печенье.
Деда, давление? встревожился Юрий.
Нет… Я просто… хотел кого-нибудь увидеть.
Марина слушала, сжимая кулаки в карманах халата. Вспомнила похороны, Семёна с его бесцельно сжатой шапкой. Человека без точки отсчёта.
Они дали ему чаю. Он мало говорил, пил залпом, ломал печенье.
Она любила ночью пить чай… тихо бормотал.
Стеклянные фрагменты его памяти разлетелись по кухне.
В магазине это печенье увидел там познакомились. Я за одну коробку, она за ту же…
Тогда Марине была не злость, а только жалость.
Приходите, когда надо, Семён Аркадьевич, сказала она, прощаясь под утро. Мы рядом…
И слова стали буквальными. Он приходил. «Когда надо» почти всегда случалось после полуночи.
Второй раз через неделю. Третий ещё через. Потом уже трудно вспомнить было дни, когда в полночь не ждали звонка в дверь.
***
Обсудив с Юрием, Марина лишь слушала его плечи.
Ну, он всю жизнь сова, говорил муж. Работал, читал, бродил по дому… Даже в детстве он в два ночи мог чай на кухне пить.
Но тогда у себя, тихо напомнила Марина. А сейчас он у нас.
Наш дом для него словно продолжение того… оправдывал себя Юрий. Наверное, там страшно одному. Особенно ночью.
Мне тоже страшно… честно говорила Марина. Я не сплю, Лида просыпается, я к двери бросаюсь, на нервах.
Юрий виновато молчал. Между ним и отцом, будто зеркало: раздражение и долг.
Однажды ночью Марина не встала.
Лежала, осталась якобы спящей. Дверь скрип, шаги, шорохи.
Через полчаса стало пусто. Любопытство пересилило усталость. Она вышла.
Семён сидел один на кухне. Перед ним фотография на фотобумаге, свет от лампы как круг на снегу.
Линочка, это ты… говорил он в полумраке. В этом платье ты боялась, что станешь толстой… А я молчал…
Листал как молитвенник.
Юрка тут мелочь пузатая, у телевизора. Помнишь, как Санька в час ночи заявился? А ты до трёх не отпускала. Говорила: «Двери хлопают только после нас».
Он говорил сам с собой, но к Марине. В этих разговорах звучало: «Пусть хоть один дом для меня никогда не закрывают…»
Марина сжалась у двери. Семён был сирота посредине своего времени.
Раздражение не исчезло. Оно стало жалостливым и беспомощным.
***
Однажды решила посмеяться.
Раннее лето, окна настежь. Звонок как по расписанию. Вместо халата яркий сарафан и маска для сна на лбу. Юрий посмеивается:
Киноактриса.
Сегодня ночной кинопоказ «В гостях у Семёна», отозвалась Марина с показным весельем.
Открыла дверь театрально:
Прошу! Эксклюзив: чай, печенье и вечный недосып.
Семён удивлённо смеялся, хлопал в ладоши.
Вот это молодёжь! Чувство юмора есть. А я-то думал, вы как пенсионеры баиньки-баиньки.
На кухне Марина нарочно стучала будильником:
Давайте будем устраивать: «полночь по-русски» три куры, три самовара… Но на шесть всё-таки вставать.
Дружок, махнул Семён рукой, главное, есть что вспомнить! Ночью разговоры настоящие!
И выдал:
В жизни бывают двери, которые лучше не запирать. Вдруг кому приспичит.
Марина как от мокрого снега за воротник: и мило, и тревожно.
«Иногда кому-то думает, что внутри нет людей», мысленно огрызнулась, а в слух лукаво:
А окна-то на ночь всегда надо закрывать. Простуда штука серьёзная!
Но Семён развернул свой самовар и снова был час за часом для чужих историй.
***
Был раз, когда она не открыла.
Лидочка болела, ночь без сна. Только уложила звонок.
Только не сегодня… прошептала Марина.
Юрий на работе, Марина одна. Притихла. Звонок ещё. Ещё… Потом тишина.
Сидела, считала про себя. И вот, с утра, выйдя за мусором, у дверей влажный пакет с зелёным трезубцем да овсяная коробка. Сверху крохотная записка: «Спите. Не стал будить. С.».
Никакой обиды, только овсяное мягкое послание.
И тут в Марине сразу смешались стыд и злость: «Почему я виновата, если хочу банального просто спать?»
***
После особой ночи как если бы по квартире протянули тяжёлое покрывало.
Лида простыла: бегала босиком за чайником, пока Семён рассказывал байки. Температура, кашель, синяки у Марины под глазами. Днём едва на ногах.
Вечером, разливая суп по тарелкам, Марина ощутила, как в ней что-то лопается:
Я не могу больше так…
В каком смысле?
В прямом, повернулась к Юрию. Это же не чайная комната, не дежурство! У нас малышка, у меня работа, мне страшно, я дергаюсь на каждый шорох и перестаю понимать, чей это вообще дом…
Юрий хотел сказать своё дежурное «он же отец…», но Марина остановила:
Я уже устала слушать: «Один», «Ему тяжело», а я кто? Жена, мать, просто человек. Почему мои нервы и границы не считаются?
Тут Юрий замолчал.
Вечером, когда он объявится, продолжила Марина, мы втроём говорим открыто. Я не против его визитов. Но мне нужна ночь. Моя собственная ночь, без стука и тревоги.
Ты хочешь… закрыть ему двери? растерялся Юрий.
Я хочу, чтобы приходил днём. Не после десяти. Не выгоняю, просто возвращаю себе режим.
Он тяжело вздохнул.
Мог бы и обидеться…
А я уже обиделась, ровно ответила Марина. На вас обоих. За год своих молчаливых капитуляций.
Вышло спокойно и неожиданно ясно.
Давай попробуем, выдохнул Юрий. Я рядом.
***
В эту ночь Семён принёс ту самую коробку. На крышке: «Семейные праздники 1976». Снял куртку, поставил коробку как свящённую реликвию.
Нашёл! Это целая жизнь!
Поговорим? мягко начала Марина, пока Юрий наливал чай.
О чём? Грустить ночью вредно, пошутил Семён.
О ночах, не улыбнулась Марина. О ваших и наших…
Семён крепко держал кружку.
Мы любим ваши визиты, мягко вела Марина, но вы резко приходите ночью. Для вас это время жить, для нас выживать. Мы устаём.
То есть я мешаю… Семён вдруг надулся.
Юрий вмешался.
Ты не мешаешь, тихо, но твёрдо. Просто для Марины это тяжко. Для Лиды тоже.
Марина кивнула:
Я боюсь звонка после десяти. Будто пожар.
Семён уставился на свои ладони, прикидывая жизнь где его время, а где чужое.
Я думал… раз мне не спится, всем не спится, тихо сказал он.
Марина почувствовала: ком в груди растворился. Обычный человек заблудился между датами ночи и дня, когда его собственные часы сломались.
Мы хотим быть вместе, сказала она. Но не ночью. Днём, вечером у нас найдётся чай, радость.
Юрий добавил:
Пап, мы лучше вместе отдохнём, когда бодры. А сейчас я всё забываю…
Семён вдруг согнулся, как от ветра.
Вот так, «на минутку» и год ушёл…
Давайте эксперимент с пленкой в субботу, предложила Марина. Все вместе. Будто Новый год.
Семён кивнул.
В коридоре, застёгивая пуговицу, он долго молча глазел в потолок.
Машенька… Если вдруг всё же позвоню поздно…
Я подумаю, что вам плохо, ответила она. Поволнуюсь. Но не открою каждый раз.
Он кивнул, и в глазах у него впервые появилось уважение.
***
Суббота наступила как волна.
На стол поставили старый советский проектор отыскался у киевских коллег Юрия. Квартиру залило лучом света. На стене ожили фигуры: Женщина в ситцевом улыбается, как солнечный торт, рядом Семён молодой, без морщинок, ребячьи руки у Линочки на плече, круглый малыш Юра…
Новогодний стол, гирлянды, селёдка под шубой. Камера выхватывает надпись на двери: «Наш дом всегда открыт. Любой ночью. Для своих». Марина будто ножом ощутила эту надпись.
Семён всхлипнул.
Она сама писала…
На плёнке Линa Васильевна, хохоча, открывает двери и машет: «Проходите!». Свет, шутки, часы «1:10». По плёнке рукописный лозунг: «В этом доме дверь не запирают».
Он тихо заплакал.
Лида, согретая и усталая, заснула у Марины на коленях с зайкой.
Проектор трещал чёрточками воспоминаний как Лина вытирает чашки, как Семён целует её в висок, как Юра носится вокруг ёлки. И Марина поняла: ночи Семёна это попытка вернуть время, где были свои, а не чужие границы.
***
Проектор погас, комната стала тихой, как поле под снегом. Семён вытер лицо.
Простите, выдохнул он. Думал, что переношу тепло, а переносил свой страх остаться одному…
Марина, гладя ухо дочери, тихо сказала:
Вы с нами. Просто пусть теперь двери открываются утром.
Спустя сутки Марина в «АТБ» купила кроме овсяного печенья ещё термос с облаками и брелок-ключик. На карточке: «У нас вы всегда желанный гость, особенно к чаю в обед. Ключ чтобы днём, термос чтобы тепло с собой, только предупреждайте. Маша, Юра, Лида».
В этот раз позвонила сама, днём:
Семён Аркадьевич, чаю попить не хотите завтра? Только не позже двенадцати дочка потом спит.
Он рассмеялся с облегчением.
Так это официальное приглашение?
Нет, новая традиция!
На следующий день ровно в десять. Чистая рубашка, в руках веник белых ромашек, подмышкой плюшевый медведь в ночном колпачке.
Это Маше, смущённо вручил он. За мудрость.
Медведь Лиде, ночной страж мушкетёр чтобы сны были сказочные.
Марина, улыбаясь искренне, пригласила внутрь.
Кухня светилась солнечными прямоугольниками, чай горячий, печенье не противно. Лида навылет жевала, с медведем не расставалась. Юрий пересказывал новый проект, а Семён отплачивал байкой о том, как однажды сел не в тот поезд.
Это был тот же Семён только пришёл по новой стрелке: утром, в гостях, по зову, не по стуку.
Вечером, укрывая Лиду, Марина услышала:
Мама, дедушка не снился сегодня.
И как это? спросила Марина.
Хорошо… Я просто спала. А он утром был настоящий…
Пусть так и будет, прошептала Марина в темноте.
В эту ночь, когда часы показали «01:15», звуков не было. Никто не стучал. Дом спал и дышал, как река под русским снегом. Впервые за долгое время Марина проснулась от того, что насытилась сном не тревогой.
Она знала теперь: говорить о своих границах можно не гневом, не стыдом, а тихо, словами. И ни один мир от этого не рушится. Просто кто-то приходит за чаем утром.
В этом был их ночной мир. Только теперь немного дня.
