NewsControl

Когда всей деревней шептались, что Ирина не дочь Леонида: как недоверие мужа, слухи о легкомысленной Вере и нелюбовь родителей едва не сломали судьбу хрупкой девочки — но дед Матвей подарил внучке дом и веру в счастье, а та, следуя дедовскому благословению, нашла любовь и новую жизнь на краю села

8 марта 2007 года Сегодня снова думаю о своем детстве, о семье, о том, как многое в жизни держится на

Įdomybės

012

«Да куда она денется? Понимай, Витя, жена — как машина в аренде: пока заправляешь и ТО оплачиваешь, поедет, куда скажешь. А мою Ольку я двенадцать лет назад “купил с пробегом и опциями”, всё плачу — значит, и музыка моя. Удобно: ни своей воли, ни головной боли. Шёлковая у меня жена стала. Серёга разглагольствовал, размахивая шампуром на даче, был уверен в своей правоте, как в том, что в понедельник снова на работу. Витя, его старый друг с универа, только ухмылялся. Ольга молча резала помидоры у окна, в голове звучало: “Музыка моя”. Двенадцать лет — не просто жена, а тень, черновик, подушка безопасности. Серёга считал себя королём юриспруденции, приносил домой пухлые конверты, хвастался. А ночью Ольга тихо правила его документы, ловила ошибки и недостающие статьи, а утром невзначай советовала ссылаться на нужный кодекс — он отмахивался, но потом приходил героем. За все эти годы “спасибо, Оль, без тебя бы не справился” так и не прозвучало. Ольга сидит дома, борщи варит — всё просто? Но в тот вечер она не закатила истерику: нарезала салат, заправила сметаной, поставила на стол. “Музыку заказываешь? Послушаем тишину”. В понедельник Серёга бегал по квартире в поисках галстука, кидал: “Оль, где мой синий для удачи?” — “На второй полке”, — спокойно отвечала она. Когда он ушёл, Ольга набрала номер бывшего начальника, того самого Бориса Петровича: “Здравствуйте, Борис Петрович, нужна работа. Архив разгрести не хотите?” Он, помнивший её хватку и мозги, только буркнул: “Приезжай, дело есть”. Вечером Серёга заявился злой: “Что жрать? Пельмени давай. И рубашку на завтра погладь”. В ответ — записка: “В холодильнике, пельмени заморожены. Я устала.” Через пару минут в дверь вошла Ольга в строгом костюме и на каблуках: “Я была на работе, Серёжа. В твоём офисе, в архиве. Борис Петрович взял меня помощником.” Он посмеялся: “Пограешься — успокоишься, поймёшь, как тяжело деньги достаются, опять шелковой станешь”. Но неделя прошла, потом ещё: а “кризис” у жены — не прошёл. Дома — пыль, носки не находятся, сорочки гладить самому. Ольга занимает кухню с ноутбуком, требует тишины: “Завтра сверка по банкротству”. Теперь у неё работа и самоуважение, а Серёга начал делать промахи без домашних консультаций — и на работе резко похолодело. А когда фирме досталась “золотая” клиентка — Анна Марковна Вишневская, и Серёга должен был блеснуть… Но “экспертизой по лбу” клинику не спасти, и Анна Марковна его уволила с дела — с угрозой уйти клиентом. И в этот момент вошла Ольга с подносом чая и, профессионально, без злорадства спасла ситуацию: знала нюансы, добилась мира, вернула клиента. Борис Петрович пожал ей руку: “Ольга Дмитриевна, завтра поговорим о повышении — хватит в архивах прятаться”. Дорога домой прошла в тишине: привычный мир Серёги рухнул — жена, как оказалось, совсем не “шёлковая услуга”, а партнёр, сильная и умная. На кухне он впервые сам приготовил ей яичницу и, глядя в глаза, попросил прощения: “Больше никаких услуг. Теперь мы партнёры, Оля. Быть равными — вот что важно. Я понял”. В тот вечер их ужин перестал быть “обслуживанием”. Это был ужин равноправных.»

Куда же она денется? Ты пойми, Слава, жена как арендованная машина. Пока ты топливо заливаешь и ТО оплачиваешь

Įdomybės

033

«Накануне Нового года мы с мамой зашли в наш московский “Детский мир” просто посмотреть ёлочные игрушки, но я влюбилась в красное вязаное платье с синей окантовкой и упросила маму его купить — оно сидело на мне идеально, как будто сшили специально для школьной ёлки, где я мечтала понравиться однокласснику; а дома, несмотря на пустой холодильник, мы вместе наряжали ёлку, ждали мамину советскую зарплату, которую в итоге задержали, ели только картошку с маслом и тёртую морковь с сахаром, утешая друг друга слезами и праздничными фильмами по двум каналам — и вдруг в самый Новый год в нашу дверь постучала строгая соседка баба Вера, обычно недовольная мной за любые детские проделки, а на этот раз после короткого визита и шутливой ругани принесла нам целую сумку угощений: резала салаты, доставала колбасу, мандарины и шампанское, укорила маму за слёзы, а после этого случая никто никогда не вспоминал о том вечере, но когда спустя годы всей лестничной клеткой хоронили бабу Веру, оказалось — наша строгая соседка всем помогала по-своему и её по-настоящему любили…»

Накануне Нового года мы с мамой зашли в «Детский мир» на Лубянке. Шли-то мы туда за какой-то мелочью

Įdomybės

024

Я Мужа Не Любила… А Счастье Нашла: История Женской Судьбы, Испытаний и Любви на Дальних Стройках и в Семейных Остуках России

А я своего-то мужа никогда не любила А сколько лет-то вместе прожили? Сильно ли много Вон, считай сама

Įdomybės

0215

…Раздался звонок… В квартиру, не поздоровавшись и оттолкнув сына, влетела свекровь: “— Ну-ка, расскажи, дорогая невестушка, какие у тебя секреты от мужа?” — Мама? Что случилось, мама?… Когда Фёдор пришёл домой, в квартире стояла тишина. Жена, Светлана, с утра предупредила — сегодня задержится на работе, руководство решило устроить внеплановую проверку. Он зашёл на кухню, заглянул в холодильник — ужина не было. Фёдор вздохнул, включил чайник, сделал себе пару бутербродов и уселся перед телевизором. Несколько минут переключал каналы, пока не нашёл спортивный. Но спокойно поужинать и насладиться боксёрским поединком не удалось. Раздался звонок, и на пороге появилась его мама, Антонина Васильевна. Она ворвалась в квартиру, не поздоровавшись и оттолкнув сына. — Федя, слушай, что я сейчас скажу! Мне Валентина рассказала… — Что случилось, мама? — спросил Фёдор. — А то, что у твоей жены Светки есть ещё одна квартира. Она её сдаёт и деньги тратит на себя! — Мама, ну что ты эту Валентину слушаешь? Она по всему дому слухи собирает, а ты сидишь перед ней, рот раскрыв. — Я знаю, что Валька преувеличить любит, но это точно! Эту квартиру сейчас снимает племянница соседки Валентины. — Девочка только недавно замуж вышла, они с мужем у Светки снимают, пятнадцать тысяч в месяц платят и радостные, что дёшево. Понял? И она квартиру уже больше двух лет сдаёт, это не первые квартиранты. — Вот это поворот, — задумчиво промолвил Фёдор. — А почему она мне ничего не сказала? — А вот придёт Светка с работы — ты у неё и спроси. Хотя всё и так понятно: твоя жена себе запасной аэродром готовит, накопит денег — и бросит тебя, да ещё и обдерёт, — заявила мать. Светлана вернулась часа через полтора. Дома её ждали муж и свекровь. Антонина Васильевна решила не уходить — любопытно, как станет оправдываться невестка. Заодно приготовила ужин и накормила сына. Когда Светлана вошла в комнату, на неё строго и вопрошающе уставились две пары глаз. Свекровь начала первая: — Ну-ка, расскажи, дорогая невестушка, какие у тебя секреты от мужа? — Да вроде никаких, — отвечает Светлана. — Никаких, говоришь? А квартира на улице Академика Сахарова, дом сорок три? — Причём тут квартира и секреты? — удивилась невестка. — А при том, что сдаёшь квартиру, а деньги скрываешь от мужа! — заявила Антонина Васильевна. — Светлана, — сказал Фёдор, — откуда у тебя эта квартира? И почему ты мне не говорила, что сдаёшь её? И куда ты тратишь эти деньги? — Квартира это Раисы Ивановны, двоюродной тёти мамы. То есть для меня — двоюродная бабушка, хоть я в этих хитросплетениях запуталась. — Раисы Ивановны не стало три года назад. Я тебе, Федя, об этом говорила. Ты ещё сказал тогда, что наконец меня по больницам не потащат. — А когда я тебя попросила с похоронами помочь, ты сказал, что завал на работе и некогда. — Почему она оставила квартиру тебе? — удивилась свекровь. — Наверное, потому что кроме меня, никто ее не навещал, — ответила Светлана. — А почему Феде о наследстве не сказала? — не унималась свекровь. — А какое отношение Федя имеет к моей наследственной квартире? — Как это какое? Он вообще-то твой муж! — Ну и что? — Ты что, недалёкой прикидываешься? — гневно спросила Антонина Васильевна. — Деньги от сдачи квартиры должны были идти в семейный бюджет, а ты всё на себя тратила! — Тратила, потому что имею право! Всё, что пришло мне по наследству — это моё личное имущество, и всё, что я с этого получаю — тоже моё. И отчитываться я не обязана! — заявила Светлана. — Свет, я машину чинил, кучу денег отдал, две премии вложил. А ты, выходит, всё время заначивала? Не ожидал от тебя, — вмешался муж. — Федя, это твоя машина. Ты на ней ездишь. А меня подвезти — вечно занят или не по пути. Совет — такси бери. — За прошлый год три раза меня только подвёз… — Так зачем мне оплачивать ремонт автомобиля, на котором я не езжу? — И сколько у тебя там накопилось? — не сдаётся свекровь. — Уже миллион? — Не миллион. Ты, Федя, помнишь, у тебя две дочки-студентки? Когда им последний раз деньги переводил? — спросила Светлана. — Так они сами подрабатывают, — ответил Фёдор. — Подрабатывают, но полностью себя содержать — когда тогда учиться? — Хорошо, а почему сразу не сказала про наследство? — допытывался муж. — Потому что не хотела, чтобы вы мне допрашивали два с лишним года назад. И ещё потому, что видела пример, как твоя мама с Оксаной поступила, когда ей квартира досталась. — Как это я? — поразилась свекровь. — Как ещё назвать? Вы весь год капали Оксане на мозги “зачем тебе эта хрущёвка, давай продадим, купим дачу…”. Продали, купили, оформили на вас, а Оксана теперь что, чужая там? — Без совести ты! — выкрикнула свекровь. — Я с вас пример беру, Антонина Васильевна, — спокойно ответила невестка. — Федя, ты слышишь?! Твоя жена мне дерзит! — А по-моему, я правду говорю! — ответила Светлана. — Вы разве не за этим сюда пришли, как только про моё наследство узнали? Чтобы про справедливую долю стребовать? Вот и забудьте о моём наследстве, будто его и не было! — Значит, будешь тратить как хочешь? — Как хочу. — И с мужем делиться не будешь? — спросила свекровь. — Поделюсь, если сочту нужным! Всё будет потрачено на МОЮ семью. — А я значит не семья?! — возмутилась свекровь. — Моя семья — я, муж и наши дети. Остальные — родственники, — сказала Светлана. Так ничего и не добилась Антонина Васильевна от невестки. Но не сдавалась и ещё не раз пыталась “получить свою справедливую долю”. Только на Светлану её уловки не подействовали. Не на ту напала! Где села — там и встала…

Прозвенел звонок В квартиру, не поздоровавшись и грубо оттолкнув сына в сторону, вихрем ворвалась свекровь.

Įdomybės

048

«Не нравится, что я хочу свою семью? Я ушёл от вас, начал строить свою жизнь, а вы снова приехали и всё по-старому: городская невестка Зина переезжает к Диме в село, сталкивается с его родней, но отстаивает своё счастье, несмотря на скандалы, борьбу характеров, утренние подъёмы и испытания семейным бытом»

Не нравится, что я хочу свою семью? Я ушёл от вас, начал строить своё собственное счастье, а вы приехали

Įdomybės

0658

«Да куда же она денется? Пойми, Витя, жена — как арендованная машина: пока заливаешь бензин и оплачиваешь ТО, едет туда, куда скажешь. А моя Ольга — я ее “купил” двенадцать лет назад. Я плачу — я музыку заказываю. Удобно, сам понимаешь: ни своей воли, ни головной боли. У меня она шелковая». Сергей говорил громко, размахивал шампуром, а жир капал на разогретые угли. Он был уверен в своей правоте, как в том, что завтра снова понедельник. Витя, его старый институтский друг, только хмыкал. Ольга стояла у распахнутого окна кухни с ножом, нарезая помидоры для салата. Сок тек, а в ушах звенело самодовольное: «Я плачу — я музыку заказываю». Двенадцать лет. Она была не просто женой — его тенью, черновиком, подушкой безопасности. Он — звезда юридической фирмы, приносил пухлые конверты и бросал их на тумбочку с видом победителя. Но когда Сергей уставал и засыпал, Ольга тихо вытаскивала из его портфеля бумаги, находила грубые ошибки, правила формулировки, находила нужные поправки в базах данных — и наутро как бы случайно подсказывала «Может, лучше сослаться на жилищный кодекс? Я закладку оставила». Он только отмахивался: «Опять с женскими советами. Ладно, посмотрю». Вечером возвращался героем, ни разу не сказав «Спасибо, Оля. Без тебя провалился бы». Он верил, что это его озарения. А Ольга — ну что, дом сидит, борщи варит… В тот дачный вечер она не устроила скандала, не выбежала на веранду, не опрокинула мангал. Она просто дорезала салат, заправила сметаной, поставила на стол. «Ты музыку заказываешь? Ну что ж, послушаем тишину…» В понедельник утром Сергей привычно суетился по квартире, ища галстук. — Оль, где мой счастливый синий? У меня встреча с застройщиком! — В шкафу, на второй полке, — откликнулась она из ванной. Голос спокойный, подозрительно ровный. Как только дверь за ним захлопнулась, Ольга открыла старый записник. Телефон Бориса Петровича, их общего с Сергеем бывшего начальника, не менялся двадцать лет. — Алло, Борис Петрович? Это Ольга. Да, Самойлова, жена Сергея. Без его ведома. Есть дело. Вам еще нужны люди в архив? Или кто-то, кто умеет разбирать завалы? Вечером Сергей пришел домой злой: встреча не задалась. Скинул пиджак, закричал: — Оль, поесть есть что? И рубашку белую погладь на завтра. Тишина. На плите — пусто. На столе лежит записка: «Ужин в холодильнике. Пельмени замороженные. Я устала». В этот момент щелкнул замок. Ольга вошла в костюме и с папкой. — Где была? И что за маскарад? — На работе. В твоей фирме, кстати, в архиве. Борис Петрович взял меня помощником. Сергей нервно смеется. — Ты, работать? Ты же ничего тяжелее половника в руках не держала! Да ты там и двух дней не выдержишь! — Посмотрим. А пельмени сам вари. Рубашку тоже сам погладь. Это был первый звоночек. Он решил: кризис среднего возраста. «Погоняет — успокоится». Но недели проходили — и “кризис” не кончался. Дом перестал быть невидимой машиной заботы: носки не стирались, пыль копилась, рубашки пришлось гладить самому. Но самое главное: Ольга перестала быть жилеткой — теперь свои проблемы с работы Сергей решал сам, и вдруг стал ошибаться. В фирме всплыла непростая клиентка — Анна Марковна Вишневская, владелица клиник. Сложный спор с крестником по бизнесу. Сергею перепала эта “золотая” клиентка. Он бодро нарезал дома колбасу: — Я ее размажу! Там всё очевидно! Экспертиза, свидетели… Ольга не мешала, только сказала: «Ей не нужен скандал, ей надо договориться». В день переговоров напряжение было, как в электричке в час пик. Сергей настаивал на “бульдозерном” варианте — Вишневская спокойно встала: «Вы уволены с дела». Потрясенный Сергей стоял молча. В комнату вошла Ольга с чаем. — Анна Марковна, простите, у меня для вас чай с чабрецом, как вы любите… У меня есть похожий пример: мировое соглашение, никакого суда, обе стороны сохранили лицо, — сказала она. Вишневская вернулась, слушала внимательно… Через час контракт был подписан, а Ольгу уже звали к шефу обсуждать повышение: «Хватит в архиве сидеть». Сергей ехал домой молча. Мир, где он — царь, а жена — услуга, рухнул. А рядом с ним сидела другая, сильная, умная, свободная женщина — и он понял, что такой она была всегда. Просто он этого не видел. Дома он попытался приготовить ей яичницу. Криво, невкусно — но сам. И попросил прощения. — Я не уйду, Сергей. Пока что не уйду, — сказала она. — Но правила поменялись. Мы делим всё напополам. Я не “шелковая”. Я человек и партнер. Это был ужин равных.

Да куда она денется, понимаешь, Витя, баба она как арендованная машина: пока топливо заливаешь и страховку

Įdomybės

030

Опекунша для вдовца Месяц назад Зину наняли ухаживать за Региной Войтюк — женщиной, которую инсульт приковал к постели. Она переворачивала её каждые два часа, меняла простыни, следила за капельницами. Три дня назад Регина умерла. Тихо, во сне. Врачи подписали заключение: повторный приступ. Никто не виноват. Никто — кроме сиделки. По крайней мере, так считала дочь покойной. Зина потёрла свой тонкий белый шрам на запястье — след от ожога ещё с первой работы в поликлинике. Пятнадцать лет назад — молодая, неосторожная, теперь — ближе к сорока, разведённая, сын остался с бывшим мужем. И теперь репутация, которую вот-вот уничтожат. — Ты ещё и сюда пришла? Кристина появилась рядом неожиданно, волосы стянуты в тугой хвост до белизны висков, глаза красные от недосыпа. Впервые она выглядела старше своих двадцати пяти. — Я хотела попрощаться, — спокойно сказала Зина. — Попрощаться? — Кристина понизила голос до шёпота. — Я знаю, что ты сделала. Все узнают. И ушла — к гробу, к отцу, который стоял с каменным лицом и правой рукой в кармане пиджака. Зина не стала догонять. Не начала ничего объяснять. Она уже поняла — что бы ни случилось, виноватой окажется она. …Пост Кристины появился через два дня. — Моей мамы не стало при загадочных обстоятельствах. Сиделка, которую мы наняли для ухода за ней, возможно, ускорила её уход. Полиция не хочет возбуждать дело. Но я добьюсь истины. Три тысячи репостов. Комментарии — в основном сочувствующие. И несколько — с призывами “найти эту тварь”. Зина читала пост в маршрутке, возвращаясь из поликлиники — точнее, с места, где раньше был её подработок. — Зинаида Павловна, вы ведь понимаете, — сказал главврач, не глядя ей в глаза. — Такой резонанс… Пациенты беспокоятся. Персонал нервничает. Временно. Пока не уляжется. Временно. Зина знала, что это значит. Никогда. Её однокомнатная квартира с совмещённым санузлом встретила её тишиной. Всё её царство после развода — двадцать восемь квадратных метров на третьем этаже без лифта. Чтобы выжить — достаточно, чтобы жить — нет. Телефон зазвонил, когда она ставила чайник. — Зинаида Павловна? Это Илья Войтюк. Чайник чуть не выпал из рук. Голос у него был хрипловатый — она помнила этот голос. Он почти не говорил с ней за месяц, что она ухаживала за его женой. Но каждое слово она запоминала. — Слушаю. — Мне нужна ваша помощь. Вещи Регины… я не могу. Кристина — тем более. Вы единственная, кто знает, где что лежит. Зина помолчала. Потом сказала: — Ваша дочь обвиняет меня в убийстве. Вы в курсе? Пауза. Долгая, тяжёлая. — В курсе. — И всё равно звоните? — Всё равно. Она должна была отказаться. Любой здравомыслящий человек бы отказался. Но что-то в его голосе — не просьба, а почти мольба — заставило её сказать: — Завтра в два. Дом Войтюков стоял за городом — двухэтажный, просторный, пустой. Зина помнила его другим: суетой медсестёр, писком медицинских приборов, включённым телевизором в спальне Регины. Теперь тишина лежала на каждом этаже, как пыль. Илья открыл сам. Под пятьдесят, с проседью, широкие плечи — но уже сутулость, которой не было месяц назад. Правая рука — в кармане. Там что-то металлическое, Зина заметила очертания. Ключ? — Спасибо, что пришли. — Не за что благодарить. Я делаю это не для вас. Он приподнял бровь. — А для кого? “Для себя, — подумала она. — Чтобы понять, что происходит. Почему вы молчите? Почему не защищаете меня, ведь знаете — я невиновна”. Вслух сказала: — Для порядка. Где ключи от комнаты? Комната Регины пахла ландышем — сладковатый, чуть удушливый аромат духов въелся в стены. Зина работала методично: разбирала шкафы, складывала вещи, сортировала документы. Илья не заходил — остался внизу. Она слышала его шаги: из угла в угол. На тумбочке у кровати стояла фотография. Зина взяла её, чтобы убрать — и замерла. На фото молодой Илья, лет 25. Рядом — светловолосая улыбающаяся женщина, не Регина. Зина перевернула снимок. Надпись выцвела: “Илюша и Лара. 1998”. Странно. Зачем Регина хранила фотографию мужа с другой женщиной у своей кровати? Она убрала снимок в сумку и продолжила работать. Присела у кровати, потянулась за коробкой — и коснулась чего-то деревянного. Шкатулка. Без замка. Она достала её, крышка откинулась. Внутри — конверты. Десятки, всё одним округлым женским почерком, все аккуратно вскрыты и снова запечатаны. Зина взяла верхний. Адресат: Илья Андреевич Войтюк. Отправитель: Мельникова Л.В., город Харьков. Дата — ноябрь 2024-го. Месяц назад. Она перебрала конверты. Самый старый датирован 2004-м. Двадцать лет кто-то писал Илье — а Регина перехватывала письма. И берегла. Не выбрасывала — хранила. Зачем? Зина поднесла конверт к носу. Тот же запах — ландыш. Регина держала их в руках. Читала. Перечитывала. Ящик лег на кровать, Зина села рядом. Руки дрожали. Это меняло всё. — Илья Андреевич. Он поднял голову. Сидел за кухонным столом, перед ним — нетронутая кружка чая. — Закончили? — Нет. — Она положила перед ним конверт. — Кто такая Лариса Мельникова? Его лицо изменилось: не побледнело — окаменело. Рука в кармане сжалась сильнее. — Где вы это нашли? — Ящик под кроватью. Там их сотни. За двадцать лет. Все вскрыты и заклеены обратно. Все — спрятаны вашей женой. Он молчал долго. Потом встал, подошёл к окну, повернулся спиной. — Вы знали? — спросила Зина. — Узнал. Три дня назад. После похорон. Разбирал вещи… сам. Думал, справлюсь. Нашёл этот ящик. — И молчите? — А что мне сказать? — резко обернулся он. — Двадцать лет моя жена воровала мою почту. Перехватывала письма от женщины, которую я любил до брака. — Хранила их — как трофеи или как наказание себе, я не знаю. Теперь я должен… рассказать это дочери? Которая боготворила мать? Зина встала. — Ваша дочь обвиняет меня в том, что я укоротила жизнь вашей супруге. Меня уволили. Мою фамилию полощут в интернете. А вы молчите, потому что боитесь правды? Он шагнул к ней. Глаза — усталые, тёмные. — Я молчу, потому что не знаю, как жить с этим. Двадцать лет, Зинаида. Двадцать лет Лариса писала мне — а я думал, она забыла. Вычеркнула меня, вышла замуж, обросла детьми. А она… Он не договорил. Зина подняла конверт. — Обратный адрес — Харьков. Я поеду. — Зачем? — Кто-то должен узнать правду. Если не вы — тогда я. …Лариса Мельникова жила на окраине Харькова, в пятиэтажке на первом этаже, окна с геранью, на подоконнике — кошка. Зина позвонила, не зная, что скажет. Открыла женщина ровесница Ильи. Светлые волосы, небрежно собранные, морщины у глаз, взгляд настороженный, но не враждебный. — Вы Лариса Владимировна? — Да. А вы? Зина протянула конверт. — Я нашла ваши письма. Все до одного. Открытые, прочитанные — и спрятанные. Лариса смотрела на конверт, будто тот мог укусить. Потом подняла глаза. — Заходите. Они сидели на маленькой кухне. Чай остывал в чашках. — Двадцать лет я писала ему, — Лариса запнулась. — Каждый месяц. Иногда чаще. Ни одного ответа. Думала, он меня ненавидит. За то, что тогда… — Что? — Мы были вместе три года, со студенчества. Он хотел жениться. Я… испугалась. Двадцать два года, казалось — вся жизнь впереди, зачем торопиться? — Сказала: подождём. Он ждал. Полгода. Потом появилась она — Регина. Красивая, уверенная, точно знающая, чего хочет. Я… проиграла. — Когда они поженились, я переехала к тётке в Харьков. Думала, забуду. Не забыла. Через пять лет начала писать. Не чтобы вернуть — просто чтобы он знал, что я есть. Что я помню. — И он ни разу не ответил. — Ни разу, — она горько усмехнулась. — Теперь понимаю почему. Зина достала фотографию. — Это лежало у неё на тумбочке. «Илюша и Лара. 1998». Лариса взяла снимок. Пальцы дрожали. — Она хранила это… у кровати? — Да. Молчание. — Знаете, — сказала Лариса, — я всю жизнь её ненавидела. Женщину, которая забрала у меня любовь. А теперь мне её жаль. — Двадцать пять лет жить с мужчиной и ежедневно бояться, что он вспомнит другую. Читать мои письма и прятать их. Это ад. Её личный, самодельный ад. Зина встала. — Спасибо, что рассказали. — Постойте. Зачем вам это? Вы ведь не родственница, не подруга. Зина помедлила. — Меня обвиняют в её смерти. Дочь Ильи решила, что я навела порчу, чтобы занять место. — И вы хотите доказать невиновность? Зина покачала головой. — Я хочу узнать правду. Остальное — приложится. Она позвонила Илье по дороге — сказала, что возвращается. Он ждал на крыльце. Солнце садилось, тени от деревьев ложились длинными полосами. — Вы были правы, — сказала Зина, подходя. — Она писала вам двадцать лет. Ни разу не вышла замуж. Ждала. Он не ответил, только рука в кармане сжалась и разжалась. — У вас в сейфе что-то есть, — сказала Зина. — Вы всё время держите ключ, будто боитесь, что он исчезнет. Пауза. — Пойдёмте. Сейф стоял в кабинете — тяжёлый, советский. Илья открыл его, вынул конверт. Почерк был другой — острый, неровный. Почерк Регины. — Она написала это за два дня до смерти. Я нашёл, когда собирал документы. Зина развернула письмо. Внутри — страниц, исписанный до краёв. “Илья. Если ты читаешь это, значит меня уже нет, и ты нашёл ящик. Я знала, что когда-нибудь это случится. Знала, и всё равно не смогла остановиться. Я начала перехватывать её письма с 2004-го. Через пять лет после свадьбы. Ты стал другим — отстранённым, молчаливым. Я думала, разлюбил. А потом нашла первый конверт в ящике. И поняла. Она никогда не отпускала тебя. Я должна была показать тебе это письмо. Должна была спросить. Но я боялась. Боялась, что ты уйдёшь. Выберешь её. И я спрятала письма. А потом — следующие. И следующие. Двадцать лет я крала твою почту. Двадцать лет читала чужую любовь. И ненавидела себя каждый день. Но остановиться не могла. Я любила тебя так сильно, что уничтожила всё вокруг: твою возможность выбирать, её надежду, свою совесть. Прости меня, если сможешь. Я знаю, что не заслужила прощения. Но всё равно прошу. Регина”. Зина опустила письмо. — Кристина знает? — Нет. — Она должна узнать. Вы понимаете? Илья отвернулся. — Она боготворила мать. Это… её уничтожит. — Она и так уничтожена, — тихо сказала Зина. — Она потеряла мать и боится потерять отца. Поэтому ищет виновных. Поэтому нападает на меня. Ей нужен враг — иначе придётся признать, что враг — это утрата, с которой не поборешься. Илья молчал. — Если вы расскажете ей правду — возможно, она возненавидит вас. Поначалу. Потом поймёт. Если промолчите — никогда не простит. Ни вас, ни себя. Он повернулся. Глаза — мокрые. — Я не умею говорить с ней. После болезни Регины мы перестали разговаривать. — Научитесь. Сегодня. Кристина приехала через час. Зина видела из окна, как она вышла из машины, как дернула резинку хвоста, как замерла, увидев на крыльце отца. Их разговор был долгим. Зина не слышала слов, только голоса. Вначале Кристина кричала. Потом плакала. Потом замолчала. Когда дверь открылась, Кристина вышла с письмом Регины в руках. Лицо опухшее от слёз, но глаза другие — не злые, потерянные. Она подошла к Зине. Та ждала упрёков, обвинений, чего угодно. — Я удалила пост, — сказала Кристина. — Написала опровержение. И… простите меня. Зина кивнула. — Я понимаю. Горе делает людей жёсткими. Кристина покачала головой. — Не горе. Страх. Я боялась остаться одна. Мама ушла, потом папа стал… чужим. А вы были рядом, видели её последние дни, знали её другой. Я решила — вы хотите занять её место, украсть отца. — Я не хочу ничего воровать. — Теперь я знаю. Она протянула руку — неловко, как будто забыла, как это делается. Зина пожала её. — Мама… она была несчастной, да? Всю жизнь? Зина подумала о письме. О двадцати годах страха и ревности. О любви, ставшей клеткой. — Она любила вашего отца. По-своему. Не так, как надо. Но любила. Кристина кивнула, села на ступени и заплакала — тихо, без звука. Зина села рядом. Не обнимала — просто была рядом. Прошло две недели. Зину восстановили на работе — после того, как Кристина лично позвонила главврачу. Репутация — хрупкая вещь, но иногда её можно склеить. Вечером позвонил Илья. — Зинаида Павловна, хотел поблагодарить. — За что? — За правду. За то, что не дали спрятаться. Пауза. — Я еду в Харьков, — сказал он. — Завтра. К Ларисе. Не знаю, что скажу. Не знаю, примет ли. Но… должен попробовать. Двадцать лет — слишком долгое молчание. Зина улыбнулась — он не видел, но, кажется, услышал. — Удачи, Илья Андреевич. — Илья. Просто Илья. Через месяц он вернулся — не один. Зина узнала об этом случайно — увидела их на рынке. Илья нес сумки, Лариса выбирала помидоры. Обычная сцена — двое людей покупают овощи. Но в их движениях была лёгкая синхронность. Что-то большее. Илья заметил её. Поднял руку в приветствии. Правую. Не в кармане. Зина кивнула и пошла дальше. В тот вечер она открыла окно в своей комнате. Май пах сиренью и бензином с дороги. Обычный запах. Живой. Она подумала о Регине — о её ландышах, о шкатулке с письмами, о любви, ставшей тюрьмой. Подумала о Ларисе — о двадцати годах ожидания, письмах без ответа, о надежде, что жила вопреки. Подумала об Илье — о молчании, о ключе в кармане, о человеке, который наконец выбрал. Потом перестала думать. Просто сидела у окна, слушала город и чего-то ждала. Зазвонил телефон. — Зинаида Павловна? Это Илья. Просто Илья. У нас тут ужин. Лариса пирог печёт. Присоединитесь? Зина посмотрела на свою комнату — двадцать восемь квадратов тишины. Потом на открытое окно. — Буду через час. Она положила трубку, взяла ключи и вышла. Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Над городом догорал ржаво-золотой закат, обещая спокойное завтра…

Сиделка для вдовца Месяц назад ее наняли ухаживать за Региной Войтенко женщиной, которую после инсульта

Įdomybės

Мне 25 лет, и вот уже два месяца я живу со своей бабушкой: единственная дочка бабушки – моя тётя – внезапно ушла из жизни, и теперь мы остались вдвоём; я работаю, забочусь о ней, и многие вокруг меня осуждают или поддерживают: потеряла мать в 19, не знаю отца, и всё, что у меня осталось, – наша с бабушкой семья, которую не хочу бросать, несмотря на советы жить “полной жизнью” – ведь сейчас моё место именно здесь; а вы как бы поступили на моём месте?

Мне двадцать пять, и вот уже два месяца я живу с бабушкой. Всё случилось внезапно: умерла моя тётя, её