В свои 62 года я и представить не мог, что снова влюблюсь так же нежно и всепоглощающе, как когда-то
Леночка, ну ты оглохла, что ли? Я ж говорю билеты взяли, поезд в семь утра в субботу у вас, смотри не проспи!
Мне 66 лет, и с начала января я живу с 15-летней девочкой, которая не моя дочь. Она — дочь моей соседки, ушедшей к Богу за несколько дней до Нового года. До этого они вдвоём снимали маленькую однокомнатную квартиру в трёх домах от моего, где всё было очень скромно: одна кровать на двоих, импровизированная кухня и маленький стол, служивший и для еды, и для учёбы, и для работы. Я никогда не видела у них ни роскоши, ни удобств — только самое необходимое.
Мама девочки много лет болела, но всё равно работала каждый день. Я сама продавала товары по каталогу и ходила по квартирам с заказами, а если этого было мало, она устраивала перед домом небольшую точку и продавала пирожки, овсяные каши, соки. Девочка помогала ей после школы — готовила, обслуживала, убирала. Я часто видела, как они закрывали точку поздно вечером, уставшие, и считали монеты, чтобы понять, хватит ли на следующий день. Женщина была очень гордой и трудолюбивой — никогда не просила помощи. Я, когда могла, покупала им продукты или приносила приготовленное, но всегда осторожно, чтобы не поставить её в неловкое положение.
В их доме я ни разу не видела гостей или родственников. Женщина никогда не говорила о братьях, сёстрах, кузенах или родителях. Девочка выросла так — только с мамой, наученная с малых лет помогать, не просить и обходиться тем, что есть. Теперь, оглядываясь назад, думаю, возможно, нужно было больше настаивать на помощи, но тогда я уважала границы, которые она выставила.
Уход её мамы стал неожиданностью. Однажды она работала — а через несколько дней её не стало. Не было долгих прощаний, не пришли родственники. Девочка осталась одна в той квартире — с арендой, счетами и школой, которая вот-вот начнётся. Помню её лицо в те дни — ходит по дому, не зная, что делать, боится оказаться на улице, не знает, придёт ли кто-то за ней или отправят неизвестно куда.
Я тогда решила взять её к себе. Без собраний и больших слов — просто сказала, что она может остаться у меня. Она собрала свои вещи — немногое, что было, — и переехала. Мы закрыли квартиру, связались с хозяином, который понял ситуацию.
Теперь она живёт со мной: не как обуза и не как человек, которому всё должны делать. Мы разделили обязанности: я готовлю и организую питание, она помогает с уборкой — моет посуду, застилает свою кровать, подметает и убирает в общих помещениях. У каждой свои дела, нет крика или приказов — всё через разговор.
Я беру на себя её расходы — одежду, тетради, школьные принадлежности, обеды. Школа — в двух кварталах от дома.
С её приходом финансово стало сложнее. Но меня это не тяготит. Я предпочитаю так, чем знать, что она одна, без поддержки, живёт в той же тревоге, что и рядом с больной матерью.
У неё нет никого. И у меня нет детей, которые живут со мной. Думаю, каждый поступил бы так. Что вы думаете о моей истории? Мне 66 лет, и с начала января я живу вместе с пятнадцатилетней девочкой, которая мне не дочь.
Сегодня я опять вспомнила, что всё повторяется, будто по кругу. Вот стоим мы с Марией Алексеевной на
Мама осталась с тремя детьми на улице. Отец забрал все деньги, вырученные с продажи квартиры, и скрылся.
— Папа, пожалуйста, больше не приходи к нам! Каждый раз, когда ты уходишь, мама начинает плакать — и плачет до самого утра… Я ложусь спать, просыпаюсь, снова ложусь, снова просыпаюсь, а она все плачет и плачет. Я спрашиваю: «Мама, почему ты плачешь? Из-за папы?..» Мама отвечает, что просто носом шмыгает, потому что простудилась. А я ведь уже большая и знаю: от насморка голос так не дрожит…
Папа Оли сидел с дочкой за столиком в уютном московском кафе, помешивая ложечкой остывший кофе в крошечной белой чашке. А Оля к своему мороженому даже не притронулась: разноцветные шарики, украшенные мятным листиком и вишенкой, все полито шоколадом — любая московская шестилетняя девочка бы не устояла… Только не Оля. Еще на прошлой неделе она решила поговорить с папой очень серьезно.
Папа долго молчал, наконец спросил: «Что же нам делать, доченька? Совсем не видеться? Как мне тогда жить?»
Оля наморщила носик — такой же симпатичный, картошкой, как у мамы — и ответила: «Нет, папа. Я без тебя тоже не смогу. Давай так: ты маме позвони, скажи, что каждый пятничный день из садика меня будешь забирать. Мы будем гулять, захотим — зайдем в кафе, а я тебе все расскажу, как у нас дела. Если захочешь маму увидеть — я её на телефон сфоткаю и тебе покажу, договорились?»
Папа улыбнулся и кивнул: «Хорошо, будем жить так…»
Оля облегченно вздохнула, взялась за мороженое, но не закончила разговор — надо сказать главное. Когда шоколадные «усы» украсили ей носик, она облизала их и стала снова серьезной: «Мне кажется, тебе нужно жениться…» И великодушно добавила: «Ты ведь… ещё не старый.»
Папа рассмеялся: «Скажешь тоже — не очень…»
Оля весело продолжила: «Не очень, не очень! А вот дядя Серёжа, который к маме два раза приходил, даже чуть-чуть лысый…» Тут Оля пригладила свои кудряшки ладошкой, потом поняла, что выдала мамин секрет, и прикрыла губы руками, округлила глаза.
— Дядя Серёжа? Какой Серёжа? Мамин начальник?.. — почти на всё кафе произнес папа.
— Я не знаю, папа… Может, и начальник. Он приходит, приносит мне конфеты, всем торт, а маме — цветы…
Папа сжал пальцы на столе и долго смотрел на них. Оля поняла: сейчас он примет очень важное решение…
Девочка терпеливо ждала, зная (ну, почти точно), что мужчины — тугодумы, и их на правильные решения надо подталкивать, особенно если ты — самая родная.
Папа шумно вздохнул, поднял голову и сказал… Если бы Оля была старше, она бы поняла, что сказал он почти как Отелло Дездемоне:
— Собираемся, доченька, я тебя домой поведу. И с мамой поговорю.
Оля не стала спрашивать о чём, а поняла — это важно, и быстро доела мороженое. Решение папы оказалось важнее даже самого вкусного десерта, поэтому она шустро бросила ложку на стол, спрыгнула со стула, вытерла губы тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и прямо сказала:
— Я готова. Пошли!
Домой они почти бежали — точнее, бежал папа, а Оля «майорела» у него в руке, словно флажок.
Когда они добежали до подъезда, лифт как назло уже уехал, папа растерянно посмотрел на Олю. Она, снизу вверх, — «Чего стоим? Кого ждём? У нас ведь всего седьмой этаж!»
Папа взял её на руки и понёс вверх по лестнице.
Когда мама, наконец, открыла дверь на папины долгие нервные звонки, он сразу начал с главного:
— Ты не можешь так поступить! Какой ещё Серёжа? Я люблю тебя. У нас есть Оля…
Он обнял и маму, не отпуская дочку. Оля обняла их обоих за шею и крепко закрыла глаза. Взрослые целовались…
Вот так бывает в жизни: двух глупых взрослых примирила маленькая девочка, которая любила их без остатка — а они любили друг друга и её, но не могли перебороть свою гордость…
Пишите в комментариях, что вы об этом думаете! Ставьте лайки! Папа, ну, ты больше у нас не появляйся, ладно? А то вот уходишь, а мама потом так ревет, ревет…
Слушай, ну история у меня просто огонь, рассказываю! Представляешь, вот у нас с Игорем дача под Звенигородом.
Серёжа, а куда мне сесть? прошептала я и услышала, как его раздражённый взгляд скользнул по мне, будто
Случайностей не бывает Прошло уже четыре года, как не стало мамы, но Аглая до сих пор помнит, какая это
