Когда вспоминаю ту историю, до сих пор внутри становится холодно, словно все это было не со мной, а случилось где-то в грозовом прошлом, в одном из типичных российских городов.
Тогда моя жизнь казалась устроенной и спокойной. После тяжелого развода с первым мужем человеком буйным, не знавшим удержу ни в выпивке, ни в словах, я думала, что мне наконец улыбнулась судьба. Вышла я за Алексея Васильевича четыре года назад, и этот союз выглядел для всех «той самой тихой гаванью», в которую хочется причалить после бурного шторма.
Алексей был начальником в какой-то государственной конторе, человек строгий, рассудительный и привыкший к порядку едва ли не во всем: от полочек в ванной до семейного расписания. Жить надо правильно, по расписанию, чтобы ни одной лишней эмоции.
Еще когда мы только начинали встречаться, я не утаила у меня есть дочь, Настя. Ей тогда было двенадцать, она осталась с отцом в Днепре после развода. Новая жена мужа, Юлия, хорошо к Насте относилась, и все вроде бы устроились. Алексей знал о дочери, но вопроса нашего быта она не касалась: в нашей киевской квартире Настя не появлялась, не просила на карманные расходы, не занимала место за нашим столом.
Мы жили в двухкомнатной квартире в ипотеке: большая кухня-студия, небольшая спальня. Я трудилась администратором в частной стоматологии на Позняках, Алексей приносил основную часть денег, но мне было важно и самой вносить свою долю, чтобы ощущать себя хозяйкой.
Они даже обсуждали, не родить ли своего ребенка, чтобы семья стала по-настоящему «полной». Обычные мечты, которых хватает на светлый вечер. Но все рухнуло так просто и буднично.
Однажды вечером, когда Алексей занимался своими бумагами, мой телефон вспыхнул: сообщение от Сергея, бывшего мужа. Раньше мы общались по минимуму алименты, школа, врач но тут вдруг целое полотно слов: «Лена, забери Настю. У нас родился сын, Юля еле справляется, а Настя, сама понимаешь, в переходном возрасте ей сейчас внимание нужно, а у нас его нет. Я устал. Прости, но ты мать пусть живет с тобой. Больше не могу».
Тошнота стояла в горле, пока я пять раз перечитывала эти слова. Подошла к Леше, показала телефон:
Леша, появилась проблема. Настю Сергей просит взять к нам. У нее появился брат, дома сложно…
Алексей отложил свои документы и резко посмотрел на меня:
Как это к нам? Ты говоришь, чтобы она переезжала сюда и жила с нами?
А куда же еще, Леша? Ей шестнадцать, она моя дочь, у меня дрожал голос.
Лена… он вдруг поднялся, словно вся квартира сузилась до размеров узкого купе в поезде. Давай прямо: я женился не на твоей дочери, а на тебе. Я знал о ней, но не думал, что чужой взрослый ребенок будет жить в моей квартире, есть мой хлеб, пользоваться моим душем. Для меня она посторонняя. И не хочу, чтобы мой быт превращался в коммуналку.
Она не посторонняя! сказала я тихо, но твердо. Это моя кровь. Ты знал…
Ты, может, и мать, но я не отец ее. Меня все устраивало: она у отца, у нас покой. Отец не справляется, и теперь я должен все разгребать? Нет, Лена. У меня другие планы на жизнь.
Подожди. Куда же мне ее деть? спросила я растерянно. У Насти никого, кроме меня. Андрей выгоняет, ты не принимаешь. На улицу? Как же так?
Это твое дело, вздохнул Алексей, резко вернувшись к бумагам. Если всерьёз думаешь ее сюда перевести я выставлю свою долю по ипотеке и уйду. И на себя ипотеку бери сама. Я чужих детей содержать не стану.
Так равнодушно и спокойно он это произносил, обычным голосом. Я впервые поняла, какой он на самом деле.
В следующие дни я пыталась позвонить Сергею. Он был тверд: «У нас не получается. Юля постоянно в слезах, сын плачет. Настя бунтует, слушает музыку, хлопает дверями. Забирай. Я помогал сколько мог теперь хочу пожить спокойно». О финансовой поддержке речи не было: его бригада по отделке квартир работала, деньги были, но помогать он больше не хотел. Словно Настя перестала существовать для его новой семьи.
Я пыталась начать разговор с Алексеем то за ужином, то поздно вечером: «Она учится в десятом классе, не будет хлопот, поможет по дому. Уложится на диван, временно. Что тебе стоит?»
Даже не объяснишь, Лена, отвечал он, что значит жить с чужой шестнадцатилетней. Прихожу с работы хочу тишины, а тут ее музыка, телефон, волосы в раковине. Не хочу. Хочу жить нормально, а не как в коммунальной квартире.
Но я же мать, Леша. Если я скажу ей уйти она никогда не простит… Какая же я тогда мать?
Не тебе ли сейчас строить счастье? холодно спрашивал он. Дочке уже шестнадцать, могла бы понять, что у матери своя жизнь.
И вот, спустя пару дней, Алексей пришёл с готовым решением. Встретил меня у двери, когда я вернулась из клиники:
Есть вариант. На Оболони есть школа-интернат. Живет там неделя, учится, под присмотром, на выходные к нам. И тебе спокойно, и мне не мешает.
Интернат? переспросила я, словно услышала про дом для сирот.
Там дети из разных семей, с ними занимаются, никто ничем не обделен. Вроде бы серьёзное заведение.
Значит, ты хочешь, чтобы родную дочь я отправила туда? Лишь бы тебя не беспокоили?
Не драматизируй. Или у тебя есть другие варианты? Аренда квартиры под пристойную сумму её потянешь? Я нет. Андрей отмахнулся. Значит, либо она живет здесь, либо интернат.
Или мы остаёмся семьей Настя с нами, на полуслове оборвала я.
Он вскинул брови:
Нет. Не хочу семью с чужим ребенком. Хватит. Сама решай.
Телефоны девочки я щёлкала по десять раз на дню не звонила, боялась. Подруг кто-то советовал: «Поставь мужа перед фактом», кто-то «дочь уже взрослая, справится». Андрей тем временем пригрозил: «Не заберёшь до пятницы скажу в органы опеки, что ты отказалась от ребенка».
В ту роковую ночь Настя приехала сама. Я услышала, как хлопнула дверь. Она встала в коридоре, с рюкзаком за спиной, уже взрослая, с таким упрямством и обидой в глазах, каким обладают только подростки. И услышала наш спор про «чужих детей», про интернат, про то, кому она теперь нужна.
Не трогай меня, сказала она, отшатнувшись. Я все слышала. Я вам не нужна.
Слезы катились по лицу, но она не вытирала их, уходя прочь по лестнице в темноту киевской ночи. Я кинулась следом, бежала в дождь по дворам, звала… Но школьный двор, подъезды, лавочка под горящим фонарём все было пусто.
Алексей сидел дома, спокойно смотрел новости.
Подростки всегда так, сказал он, когда я примчалась домой в слезах. Побродит вернется. Хватит истерик.
Но не вернулась Настя ни наутро, ни через двое суток.
Я обзванивала подруг, Наводила справки везде пусто. Вечером на столе была записка от Алексея: «Телефон интерната на столе. Не потеряй». Я смотрела на аккуратные цифры и просто ломало изнутри.
На третий день написали заявление в полицию. Там только пожали плечами: мол, таких сбежавших, как Настя, в Киеве полным-полно, все найдутся либо у подруг, либо сами вернутся когда деньги закончатся.
Дни шли слишком медленно. Я работала автоматически, только ради грошовой зарплаты. Насти не было. Борис начал ворчать: «Сколько еще мы будем этим жить? Дочь не знает, что делать, и не возвращается оставь, перестань истерить».
Ночью мне снилась Настя та, маленькая, в садиковском сарафанчике, а то взрослая, стоящая на пороге с рюкзаком и каждый раз она уходила прочь в темноту. Алексей начал собирать вещи, мне страшно было смотреть, но я и слова не сказала. Прошел месяц, потом еще и еще, объявления, поиски, полиция с формальными ответами.
Однажды мне позвонили из управления и велели прийти на опознание нашли вещи девочки в подвале заброшенного дома на Дарнице, но не саму Настю, и никто ничего не видел. После этого жизнь сломалась окончательно. Я работала, чтобы отдавать гривны по ипотеке, но каждое утро возвращалась к пустому коридору, где не было Настиных шагов.
Через восемь месяцев я слегла в больницу с болью пришлось сделать операцию, и врачи сказали: детей у меня больше не будет.
В палате, глядя в нелепо белый потолок, я вспоминала Настю улыбчивую, серьёзную, с усталым детским почерком на обороте фотографии: «Мамочка, люблю тебя». Я потеряла ее, потому что побоялась выйти из своей «гавани», ради которой предала саму себя.
Алексей ушел, построил новую жизнь без забот и детей. Я осталась с одним-единственным вопросом возможно ли простить себе такое? И иногда мне чудится по ночам: скрип ключа в двери, Настя возвращается и зовет меня… Но в прихожей только тишина и пустота, и новая ночь без надежды.
Так прошла жизнь между поисками и виной, которая не проходит, потому что ничего невозможнее нет, чем ждать ответа, которого никогда не будет.
