Татьяна Петровна шла из аптексети «Аптека24» и думала лишь о том, как дойти до дома без происшествий.
Палка. Шаг. Палка. Шаг. Нога тяжела, пакет с таблетками терзает ладонь. Октябрь в этом году был злойсырой, промозглый, без капли милости.
Еще квартал. Еще чутьчуть.
Подойдя к детской площадке, она услышала тихий скулёж из кустов у забора.
Татьяна Петровна замерла, секундой простояла, вспоминая, что сил почти нет, и всётаки свернула к кустам.
Она раздвинула ветки.
Внутри лежала овчарка, взрослая и беззащитная. Передняя лапа в крови, будто одновременно свежая и сухая. Шерсть свалялась, под ней отчётливо пробивались рёбра. Но самое страшное были глаза живые, но почти сдавшиеся. Такие глаза Татьяна Петровна видела уже не раз.
Собака посмотрела на неё, но не зарычала, а лишь устало пристала взглядом.
И что же нам с тобой делать? пробормотала Татьяна Петровна, почти вздыхая.
Она достала телефон, набрала такси первый раз за несколько месяцев, экономя деньги. Произнесла адрес ветеринарной клиники в Киеве, на улицу Дубовую.
Водитель, увидев животное, скривился:
Мы обычно животных не перевозим. Только в багажнике. Не испачкает?
Не испачкает. Помогите загрузить, сказала Татьяна Петровна голосом, которым когдато разговаривала с медсестрами.
Удивительно, но водитель без возражений почти сам поднял собаку в багажник.
В клинике диагностировали перелом, разорванную рану, истощение. Операция требовалась немедленно.
Назвали сумму.
Татьяна Петровна на мгновение замерла, потом раскрыла кошелёк. Это была почти вся её пенсияоколо восьми тысяч гривен.
Почти вся, но всёравно, прошептала она себе, положив деньги на стойку.
Поздно вечером она вернулась домойс собачкой, с пакетом лекарств и инструкцией на двух листах мелким шрифтом. Овчарка, зайдя в квартиру, сразу улеглась в коридоре. Татьяна Петровна села рядом.
Собака вытянула перевязанную лапу, но на хозяйку взгляда не обращала.
Ну и ладно, сказала она. Не будем смотреть, главное, что живая.
Ночью мама почти не спала, прислушивалась, вставала дважды, светила телефоном, проверяя, не изменилась ли собака.
Утром позвонила её дочь Аксинья.
Мам, как ты?
Нормально, я собаку подобрала.
Какую собаку?
Овчарку. Ранённую нашла в кустах, отвезла в клинику.
Мам, голос Аксиньи стал особым, когда она сдерживалась, ты серьёзно? Ты же еле ходишь! На какие деньги?
На свои.
На пенсию?!
Аксинья, не кричи, пожалуйста.
Я не кричу, я говорю. Мы же говорили, я готовлю комнату, ты скоро к нам переедешь, а ты вместо этого
Аксинья, сказала Татьяна Петровна спокойно, я перезвоню позже.
И повесила трубку.
Первые дни были тяжкими. Овчарка не ела. Татьяна Петровна покупала паштет, варёную курицу, рис с бульоном, ставила миску, отходила, возвращалась всё осталось нетронутым. Она сидела на полу, медленно, кроша спину, и протягивала еду ладонью, просто держала и ждала.
Третий день: собака осторожно взяла крошку курицы. Маленькую, почти незаметную. Татьяна Петровна не улыбнулась, лишь сидела, не двигаясь, чтобы не спугнуть её.
Так и было. Она назвала её Гердой, сначала не решаясь, потом поняв, что собака останется.
Герда боялась всего: резких звуков, незнакомых движений. Когда Татьяна Петровна впервые попыталась погладить её по голове, та сжалась, будто ждала удара.
Татьяна Петровна не гладила, а просто положила руку рядом, на одеяло, рядом с лапой. Никакого давления, лишь присутствие.
Утром и вечером они выходили на улицу. Герда спускалась по лестнице на трёх лапах, четвертую ещё охраняла. Татьяна Петровна держалась за перила, словно две хромоножки.
Они дошли до скамейки у тополя, где мать садилась, а Герда стояла рядом, настороженно осматривая окрестности, будто ждала опасности отовсюду.
Каждое утро и каждый вечер они шли сначала до скамейки и обратно, потом до угла дома, потом вокруг двора. Татьяна Петровна чувствовала, как ноги гудят, но иначе, чем прежде: не от слабости, а от усталости, от новой нагрузки.
В ноябре Аксинья приехала без звонка. Открыв дверь, она остановилась в прихожей, увидела Герду, миски у стены, поводок на крючке, а мать уже пила чай на кухне, слегка покрасневшая от прогулки.
Мам, ты выглядишь нормально, сказала Аксинья, растерянно.
Я гуляю два раза в день, ответила Татьяна Петровна. Садись, чай налей.
Аксинья села, посмотрела на Герду, та подняла голову.
Она не кусается?
Нет.
А если чужой войдёт?
Не агрессивна, просто осторожна.
Аксинья молчала, потом сказала:
Мам, комната готова. Всё сделала. Мне спокойнее, когда ты рядом. А одна ты здесь, малоли что случится.
Татьяна Петровна поставила чашку.
Возьмёте собаку?
Мам
Аксинья, просто ответь.
Длинная пауза.
У нас небольшая квартира, и Костя против животных. Ты же знаешь.
Знаю, кивнула мать.
Той же ночью Герда, будто почувствовав перемену, встала со своей подстилки, прошла на кухню и легла у ног Татьяны Петровны, прямо на холодный пол, вытянувшись.
Татьяна Петровна погладила её за ухом.
Разговор произошёл в декабре. Аксинья приехала в субботу с сумками, с едой, с решимостью озвучить свои планы. Она разложила продукты в холодильнике, помыла посуду, села за стол и скрестила руки, как делают, когда собираются говорить серьёзно.
Мам, без обид.
Татьяна Петровна сидела рядом, а Герда в комнате вздыхала.
Давай, сказала мать.
Я договорилась. Комната готова, я повесила шторы, купила тебе новый матрас. Ты будешь рядом, я буду спокойна. Ты не будешь одна.
Я не одна.
Мама, чуть закрыв глаза, сказала Аксинья, собакаэто не компания, а ответственность, которой тебе сейчас нет. Ты тратишь на неё пенсию, выходишь в мороз два раза в день, ты
Я выгляжу лучше, чем год назад.
Ты устаёшь.
Все устают.
Мам, я нашла хороший приют. Там нормальные люди, они занимаются собаками, у них большая территория. Герде будет лучше, чем в однушке.
Герда снова вздохнула, подошла к кухне, остановилась в дверях, посмотрела на обеих, затем села рядом с Татьяной Петровной.
Я слышу тебя, тихо произнесла мать, я всё слышу.
Она положила руку на голову Герды, та не шевельнулась.
Ты помнишь, как я работала? спросила Татьяна Петровна внезапно. Ты была маленькой, может, помнишь. Я уходила в шесть утра, приходила, когда ты уже спала. Папа говорил: тебя дома не существует, ты существуешь только в больнице.
Аксинья молчала.
Я не обижалась. Я понимала, там люди хуже меня. Я нужна была. Потом папа умер, я вышла на пенсию и вдруг оказалась никому не нужной. Ты уже взрослая, у тебя своя жизнь. Это правильно. Но я я просто не знала, что делать с собой.
Татьяна Петровна смотрела в окно, за стеклом декабрь, серый, ранние сумерки, фонари уже горели.
Когда нашла Герду, думала: ещё одна проблема, нет сил, нет денег, здоровье подводит. Зачем мне это? А потом в третий день она взяла кусочек курицы с руки, такой крошечный. И я поняла, что не сплю эти три ночи не от усталости, а потому что это важно. Если я не буду её поддерживать, некому будет.
Герда подошла ближе, Татьяна Петровна погладила её за ухом.
Я начала выходить на улицу. Сначала до скамейки и задыхалась. Сейчастри круга вокруг дома, не замечаю усталости. Таблетки от давления я две недели назад уменьшила, врач сказал, можно. Познакомилась с Валентиной из второго подъезда, теперь иногда гуляем вместе. Купила себе нормальные зимние сапогипервый раз за три года, потому что раньше думала: зачем мне сапоги, я никуда не хожу.
Она повернулась к дочери.
А теперь я хожу, Аксинья.
Аксинья сидела, хотела чтото сказать, но молчала.
Я понимаю твой страх, сказала Татьяна Петровна. Что упаду, скорую некому вызвать, зима скользка, я одна. Я сама так боялась за папу последние годы.
И что в этом плохого? тихо спросила Аксинья.
Ничего плохого. Я просто ещё не готова быть полностью беспомощной. Татьяна Петровна чуть улыбнулась. Ещё рано.
Аксинья опустила глаза, молчание длилось.
Ты её не отдашь?
И не перееду?
Аксинья кивнула, будто чтото внутри сместилось, скрипя, но смещилось.
Тогда я хочу, чтобы у тебя была тревожная кнопка. Браслетнажимаешь, сразу звонок мне.
Хорошо.
И раз в неделю я приду, просто навещу, а не проверяю.
Я буду рада.
И эту, кивнула она на Герду, я попробую принять. Не обещаю, что полюблю, но попробую.
Татьяна Петровна посмотрела на дочь.
Иди сюда, сказала она.
Аксинья встала, подошла, мать обняла её крепко. Аксинья замерла на секунду, а потом ответила объятием.
Герда деликатно отодвинулась к своей подстилке.
За окном совсем стемнело, фонари ровно горели, снег покрывал подоконник.
Зима прошла незаметно. Татьяна Петровна и не заметила, как декабрь сменился январем, потом февралем, а она всё шла и шлаутром и вечером, в мороз, в оттепель, в снег и в слякоть.
Герда шла рядом, уже без хромоты; ветеринар сказал: «Полностью восстановила лапу, не отличить».
Во дворе их уже знали. Валентина из второго подъезда выходила в одно время, они гуляли вместе, разговаривали о детях, о здоровье, иногда о политике, осторожно. Дед Семёныч с третьего этажа каждый раз останавливался и угощал Герду сухариками, она брала их аккуратно, с достоинством. Дети с площадки сначала боялись овчарка, но потом привыкли и стали подбегать.
Татьяна Петровна оставила палку дома в феврале. Однажды вышла без неё, вернулась и нашла её у двери, подумала: «Надо же».
В марте позвонила в садоводство, уточнила, открыт ли въезд на дачу. Оказалось, открыт. Она записалась на автобус.
Герда ехала с ней на задней площадке, смотрела в окно. На даче было всё то жестарый дом, прошлогодняя листва, голые яблони. Татьяна Петровна прошлась по участку, тронула холодную землю, уже не замёрзшую, задумала, где посадит флоксы, где петунию, где укроп с петрушкой, просто так, для запаха.
Герда бросалась по участку, как молодая.
В апреле приехали Аксинья и Костя. Костя зашёл, увидел Герду, напрягся. Герда подошла, обнюхала его руку и отошла, как бы проверив, что он не опасен.
Ну, сказал он осторожно, спокойная хоть.
Умная, поправила Татьяна Петровна.
За чаем Аксинья внимательно смотрела на мать, потом, пока Костя вышел на балкон, тихо произнесла:
Мам,Татьяна Петровна улыбнулась, понимая, что её жизнь снова обрела смысл.
