Петя. Рассказ
Окно в палате было распахнуто. Его открыл утром медбрат. В воздухе стояла свежесть, занавески едва колыхались, а за стеклом приглашала зелёная листва спокойного московского двора. Пока о жаре и думать не приходилось летний день только начинался.
Пете сделали операцию вырезали аппендикс. Всё вышло не просто, врачи говорили, едва успели, но Петя страха не показал.
К уколам, значит, равнодушен? весело подмигнул медбрат с утра, готовя шприц.
Петя молча повернулся набок вставать пока не разрешали.
Чем меня напугать решили…
Привезли его из переулка. Там и прихватило. Бездомным он не был вырос в детдоме. Просто шёл с пацанами после рынка таскали ящики, копейку подработать нашкодили. Вот на обратном пути и случилось.
Об одном жалел подставил Ильюху и Мишку теперь в детдоме переполох. Ещё вчера, после операции в палату, вбежала Сергеевна замдиректора. Врачила заботу. Петя от наркоза ещё не очухался, только запомнил наклонившееся лицо и встревоженные глаза.
Вот почему это случилось не на территории детдома? Там бы и дотерпел малость… Но вот не срослось.
Списывал Петя всё на абрикосы. На рынке ящик подгнивших отдали, а они сладкие, как мед, хоть и подбитые. Ну, обожрались, в общем…
Эй, богатырь! Как самочувствие? пожилой врач с волосатыми руками осмотрел живот. Ну, за самое страшное ты заступил. Отчалил. Теперь уже ничего не бойся.
Я и не боялся, буркнул Петя.
Вот так бы и все были! А слушай сюда, герой. Пока еду запрещаю. Передачки тоже. Потерпи до вечера. Киселя принесём.
Кивал из вежливости Петя понимал, что передачек ждать всё равно неоткуда. В интернате на него зуб точат о самовольной вылазке все услышали. Руководство будет злиться, что через дыру в заборе лазили. А он сам вот прихватился…
Насчёт храбрости врач был прав: Петя научился не бояться. Мать его, кажется, родила случайно. Может, денег на прерывание не хватило. Десять лет парню, но думал он об этом спокойно, как привыкли все детдомовские.
На маму не держал зла. Наоборот спасибо, что жизнь дала. Пусть и бумажку об отказе подписала, всё равно спасибо.
До трёх лет маялся в Доме младенца, потом перевели в детдом под Владимиром, после под Тверью. Сколько себя помнил выживал.
Вспоминались драки за еду. Спокойное советское время, но столовские повара и начальство разносили продукты по домам «кому положено». За еду дрались всерьёз. Но не только за игрушки, книжки, одеяла Петя вырос крепким кулак был аргументом. Пару раз ломал руки, голова в шрамах проплакала даже парикмахерша в первый раз.
Чего там реветь? Сам Петя не ревел никогда.
И что теперь ему бояться шрама или уколов? Смешно!
Взрослых он считал холодными и строгими. Был не лапочкой-мальчиком, не ангелочком-девочкой, чтобы испытывать к нему привязанность. Был прямолинейный, иногда грубый, замкнутый.
Смотри, Петр Воронин! Если вздумаешь чудить в изолятор отправлю! грозилась частенько Ирина Сергеевна.
Не спорил. Но и подчиняться бездумно не собирался. Уже был с характером.
Один взрослый только и вспоминался с теплом. Не так, как другие о маме разговаривая с нею в мыслях, а совсем по-другому. Когда ему было лет шесть, работала в интернате под Владимиром одна воспитательница голубоглазая, с мягкими руками. Имя не вспомнить, только голос и песню.
Она сажала на колени, гладила по голове:
Сильным будь, Петюша, кушай хорошо, береги себя, слушайся. Трудно будет, но справишься. Постарайся!
Пела колыбельную:
Котик, коток, хвост серенький, баю-бай, баю-бай.
Лапки беленькие, ушки черненькие…
Вспоминал эту песню, когда муторно становилось. Закроет глаза, напоёт себе и легче.
Потом женщина пропала незаметно, оставив лишь песню и тёплое общение. Петя называл её “мама”, хотя понимал кто она такая, не знает. Может, временной воспитатель.
В палате медбрат прикрыл окно, менял белье на соседней кровати. Петя обрадовался одному лежать тоскливо.
Вскоре закатили каталку вокруг в белых халатах крутились врачи. На кровати худенький, остроглазый мальчик, с капельницей. Остались потом только медбрат и мужчина в белом халате.
Они не разговаривали особо. Только обменялись парой фраз.
Он будет спать, кивнул медбрат на мальчика.
Спасибо.
Когда остались вдвоём, мужчина сидел, склонясь, к сыну. Петя решил повернуться скрипнула койка. Мужчина обернулся. На лбу складка, под глазами усталость, но глаза добрые.
Здравствуй, мягко сказал он вдруг.
Здравствуйте, ответил Петя.
Оперировали?
Ага, аппендицит вырезали.
Молодец. Не встаёшь?
Пока не разрешают.
Может, воды? Еды?
Мне до вечера нельзя, а ему что? кивнул Петя на мальчика.
Другая болезнь. Ты не против, если я тут немного посижу?
Сидите
Его Семён зовут, одиннадцать, а тебя?
Петр, мне десять.
Ну, держись, Петь, мужчина улыбнулся за что-то поблагодарил, Петя не понял за что.
День пролетел в хлопотах. У Семёна капельницы, отец рядом, разговаривал с ним вполголоса. Семён шевелил руками, но не открывал глаза казалось, он во сне.
Потом пришла семья пожилые, молодая женщина. Мама Семёна высокая, грустная, с кудрявыми волосами, глаза красные. Посадили её рядом с сыном, она что-то шептала ему, гладила.
Наверное, мальчика переведём? спросил отец врача, кивнув на Петю и беспокоясь о жене.
Да, сейчас переведём, отозвался врач и подошёл к Пете.
Болит, брат?
Немного…
Ночью, правда, спал плохо шов ныл, переворачиваться боялся. Киселя так и не дали то ли забыли, то ли рано. Встал бы с радостью, но катетер снять медсестра долго не шла.
В палату заходили родители Семёны, суетились врачи. Сегодня Петя понял Семён, наверное, умирает. Спит, не просыпается; родные говорят тихо, лица у всех тяжёлые, напряжённые.
Днём осталась сидеть только молодая женщина тётя. Когда пришла медсестра, Петя попросил про одежду узнать смущён был.
Да что ты, не до тебя никому.
Вскоре одежду принесли больничную, не свою.
Я отвернусь, сказала женщина. Петя кое-как натянул штаны, но всё было велико. Сам не мог подвернуть ещё и клонит тут и помогла тётя: присела, завернула штаны, придержала.
Ох, давай я тебя хотя бы морально поддержу! подбодрила Лиза (тётю звали этим именем).
Петь, ел сегодня? Тебя как зовут?
Петя.
А я Лиза. Может, маму позвать? Или кому сообщить?
У меня нету.
Ты держись, всё будет. Давай в туалет хочешь, я помогу, улыбнулась она.
Петя доплёлся, взглянул на себя в зеркало синие круги, губы белые, а чёрные глаза сверкают Воронин, как и прозвище детдомовское “Ворон”. Им гордился.
Лиза хлопотала принесли ему кисель.
Хочешь есть придёшь в столовую, улыбнулась санитарка.
Он сейчас еле ходит! возмутилась Лиза. Сама принесу ему кисель.
Пете не сиделось, пошёл по палате. Смотрел на Семёна красивый парень, похож на маму, вьющийся, но больно худой.
Он умирает, да? спросил в лоб (так обычно детдомовцы).
Лиза вздохнула.
Не знаем. Мы боремся. Семочке тяжело. Операций было четыре, кишечник врачи делали всё. Родителям нелегко.
Чудеса бывают? пожал плечами Петя.
Бывают
Он думал про Семёна: вот у того семья, забота, родные. А лежит, умирает; кому-то всё, а не судьба…
Под вечер снова суета. Отец Семёна, Дмитрий Егорович, обнимал на прощание жену. Про Петра тихо спросили врача: «Он из интерната?» «Да». «Может, переберётся в другую палату? Сёма тяжёлый…». «Я тут останусь, если можно», скромно отозвался Петя и остался.
Прошло три дня. Петя подхватил температуру, его перевели в палату к старикам. Там было скучно, и он всё равно тянулся к Семёну садился через дверь, чтобы просто посидеть рядом.
Выписку задержали.
Отец Семёна за это время разузнал про Петю всё. Помогал детям, приносил Пете одежду ту, что была Сёмина.
Это его? А если он выживет? спрашивал Петя.
Его…
Он не умрёт? детдомовцы прямы.
Дмитрий помолчал.
К сожалению… Петя, знаешь, уже нельзя… проговорил он с трудом.
Больно, когда умираешь? Петя прижал к себе одежду Семёна и смотрел на него с тревогой.
Мы делаем всё, чтобы не было больно. Это как заснуть.
Ты с ним говори, попросил Петя.
Однажды, оставшись на минуту, Дмитрий вернулся и увидел Петя сидел рядом с Семёном, держал его за руку и шептал:
Где моя мама, не знаю. Может, уже и нет. Но если бы приехала, я бы простил… А ты не умирай. Мамка твоя, отец… Мне бы такого отца. А рубашку аккуратно сберегу, не испорчу. Только постарайся, брат, держись…
Дмитрий едва не прослезился. Он и вся семья ждали: Семён их единственный сын угасал. От рождения диагноз мышечная дистрофия, потом одно за другим сердце, лёгкие, кишка… Лечились в Москве, в Питере держались, насколько хватало сил и возможностей. Всё, что могли.
Всё это легло на плечи жены, Софьи. Она ночами не отлучалась, просила, молилась. Дмитрий был рядом, помогал как мог. Когда сдали силы Софью сажали на уколы.
Для Дмитрия разговоры Пети с Семёном стали глотком жизни. Он стоял за дверью и слушал:
…а у меня как Саранча руку сломал думал, сдохну от боли. Но не сдал выжил! Ты выживи тоже, братишка…
Семён ушёл ночью. Петя не заметил сразу, утром пришёл к медсёстрам, потом к ординатору:
А где Семён? Его куда отвезли?
Семён умер, Петя, пожимали плечами.
В коридоре злость: «Гады», думал Петя. Пнул ведро с водой, разлил пол, на крик санитарки не реагировал. Всё казалось бессмысленным целая больница, столько врачей, а помочь не смогли…
Почему Семён стал его другом, Петя не знал. Но рассказывал всё о себе о той женщине, колыбельной, драках, травмах.
В одну из ночей приснился ему Семён: сел на кровать, улыбнулся и тихим девчачьим голосом начал что-то рассказывать. Описывал свой дом, море, бабушку-генерала, что у него отдельная комната, школа, мама будит по утрам… Петя верил, слушал. А потом Семён вскарабкался на подоконник Петя во сне испугался и проснулся.
Листва шуршала за окном, светила луна, Семён был беспокоен, отец его сломлен.
Петя тихо подошёл к нему, взял его худую ладошку и начал негромко петь:
Котик-коток, хвост серенький,
Баю-бай, баю-бай. Лапки беленькие…
С тех пор Петя часто мысленно говорил с Семёном. Семён рассказывал будто о жизни, о детстве. Где дружба, тепло, семья. Петя воображал быт семьи по-своему: у всех один большой стол, всё сообща, чай по праздникам
***
Дмитрий, когда ушёл сын, вздохнул тяжело, но с облегчением. Все силы светила ушли мучений больше не было. Теперь нужно было жить дальше. Но о мальчике Пете думал всё чаще.
Понятно, сейчас усыновлять рано Софья не поймёт. Сына не заменить. Его портрет с цветами стоит дома, жена сидит перед ним. Больше детей у них не будет после операции, ужас пережит.
А Петя остался совсем один…
Дмитрий съездил в детдом на окраине Подмосковья. Поговорить с Петей не дали замдиректора смотрел с подозрением, директор выслушала вяло.
Но Дмитрий не отчаялся. Вспомнил про одноклассницу Татьяну Савельеву, психолога по вопросам усыновления.
На следующий день встретился с Татьяной. Она выслушала, поняла контакт с детдомом и опекой наладила сразу. Но предупредила: нужна воля жены, согласие самого Пети.
Дмитрий привлёк сестру Лизу, рассказал тестю. Лиза была за мальчика. Решили уговорить Софью.
Завёл разговор с женой:
Соня, Петю выписали. Я документы Семёны забрал, кстати. Петька, говорят, после известия про Сёму такой скандал устроил!
Глупый мальчик, вздохнула Соня.
Да уж
Прошу, только теперь о мальчиках мне не говори
Дмитрий не спорил.
Однако в выходные всё равно поехал в детдом, через неделю вызвали Петю. На встрече присутствовала и Софья, и Татьяна. Петя был скован: пальцы белые, глаза вниз, ни на кого не смотрит.
Дмитрий хотел приобнять, поддержать, но сдержался. Разговор заводил Татьяна Петя расслоился только по дороге назад.
Думаешь, не хочет к нам? спросил Дмитрий у жены.
Он мечтает попасть к вам, просто боится, что не справится. Боитесь друг друга: вы его, он не понравиться, объяснила Татьяна.
Назначили встречу пригласили Петра в гости.
Сидят за кухонным столом. Петя мялся, чашку держал двумя руками, ел с трудом. Когда у Дмитрия ложка упала, мальчик испугался, пробормотал:
Кабздец вообще.
Вот, поддержал Дмитрий, у меня руки такие же.
Петь, а хочешь я тебе комнату Семы покажу? вдруг сказала Софья.
Глаза у Пети загорелись, оживился. Вошёл в комнату друга портрет Семёна, тот с улыбкой, как живой.
Семка! Привет! Тут ты даже толще,
Да, болезнь не закончила фразу Софья.
Перед тем, как умер? спокойно спросил Петя, погладил раму и попросил показать, как Семён здесь жил.
Софья принесла фотоальбом. Оставила Петю изучать один, но вскоре села рядом смотреть фотографии стало легче именно с этим наивным мальчиком.
Смешной…, комментировал Петя, прикольный…, классный…
Увидел пляж:
О! Море! Он мне рассказывал, как вы ездили.
Он же говорить не мог, тихо удивилась Софья.
Со мной мог, твёрдо ответил Петя.
Сёня обняла его, прижала.
Можно ли тебя усыновить, согласен был бы? спросила она.
Петя смутился.
Я не знаю… Семён хороший был. Я не Я не умею в семью.
Софья прижала его крепче.
Мы берём тебя не вместо него, просто как большого друга.
Петя растерялся в жизни его так давно никто не обнимал, отвык. Запах, тепло рук. Слёзы подошли к самому горлу. Сдержать не смогся заплакал.
Ты мужчина, ты должен быть сильным! Софья утирала слёзы с его щёк.
Знакомые слова…
Окно было по-прежнему открыто. Светлый московский воздух, зелёные деревья, а со стены Семён, какой был друг.
И Петя вдруг спросил:
А песню знаете… «Котик-коток, хвост серенький, баю-бай»?
Слышала. Хочешь, изучу?
Петя кивнул, шмыгнул носом. Больше ему было и не нужноСофья взяла Петю за руку, подошли к окну. На дворе щебетали птицы, на лавочке сидели прохожие, а сверху тянулся голубой простор будто специально для таких моментов, когда хочется вдохнуть полной грудью и поверить, что впереди всё возможно.
Петь, а хочешь, я буду тебя тоже иногда будить по утрам? тихо спросила Софья, глядя ему в глаза.
Петя крепче сжал ладонь и, не отводя взгляда, кивнул. Он долго ждал, чтобы об этом попросили вслух не смог бы. Но теперь знание, что кто-то ждёт тебя утром за дверью кухни, оказалось важнее и вкусного чая, и сладкого абрикоса, и даже старой больничной рубашки.
Я буду стараться. Но если что ну, я ведь тоже впервые такой, честно добавил он.
Всё научимся вместе, подбодрила Софья.
В этот момент что-то щёлкнуло в его сердце. Как будто рука Семёна легла ему на плечо невесомо, по-братски, немножко печально, но с верой.
Я рубашку аккуратно, почему-то прошептал Петя.
Я знаю, улыбнулась Софья.
Вечером, дома, Петя осторожно растряс альбом Сёмы, сел у окна, вдохнул свежий воздух.
Сём, ты не обижайся, шептал он в тишину. Мы теперь семья. Спасибо тебе, брат.
С улицы доносился легкий смех, а в квартире тёплый, новый голос обретал привычную домашнюю нотку.
В ту ночь Петя долго не мог уснуть. Он думал о том, что в жизни бывают чудеса. Одни люди уходят, оставляя песни, а другие протягивают руку и зовут завтракать. И если ты отважился одарить кого-то настоящей колыбельной значит, по-настоящему уже не один.
И за закрытыми глазами Петя видел улыбающегося Семёна теперь они оба точно были не одни.