На заведующую терапевтическим отделением, Веру Андреевну Чистякову, обращали внимание все: мужчины с интересом, женщины с явной завистью. Высокая, стройная, черноглазая, она носила белый халат словно королевскую мантию. Волосы убирала сзади тугим пучком, а идеально выглаженная шапочка придавала ей еще больше статности. Может, каблуки у неё были правильные, а может, походка мягкая, но звук её шагов в коридорах не раздражал, а словно говорил о порядке.
Выглядела она на свои сорок пять, но никто в больнице не знал точно её возраст. Строгую и сдержанную Веру Андреевну побаивались и сотрудники, и пациенты. Мужчины-коллеги и пациенты то и дело пытались пригласить её на свидания, преподносили коробки конфет, букеты цветов, но под её прямым взглядом их решимость быстро таяла.
В больнице ходили слухи: якобы у неё была несчастная любовь, погиб муж кто-то говорил, в Афганистане, кто-то на севере, ребенок погиб… Но где правда, а где выдумки никто не знал.
Был один общеизвестный факт: живет Вера Андреевна одна. Никого не подпускает близко, не дружит. Однако назвать её злой или склочной никто бы не решился.
В молодости она без памяти влюбилась в студенческого красавца Игоря Чистякова. Всё дышала им. Но его, избалованного женским вниманием, тяготила такая преданность. В итоге Игорь выбрал другую, Вера осталась одна, больше в своё сердце никого не пуская: то ли еще любила, то ли боялась повторения прежней боли.
Вот и сейчас, задержавшись у поста медсестры, она сухо сказала:
Катерина, дайте карту Сидорова из пятой палаты, я выписку к утру приготовлю.
Сев за стол в своём кабинете и поджав к груди папку, Вера ввела данные в компьютер.
“Что ж, поправился мужчина Теперь все зависит только от него как скоро опять пересечёмся”, мелькнула мысль.
До конца дня полчаса. Она заперла кабинет и вышла в коридор. Вдоль окон тихо разговаривала по телефону женщина Вера слышала обрывки:
Нет, жив живее всех живых. Да не сердись Скажу Вечером обсудим
Женщина убрала телефон, не взглянув на Веру, пошла к лестнице.
Когда Вера вошла в пятую палату, заметила, что койки пусты, только у окна стоял плечистый мужчина Иван Семёнович, тяжело вздохнувший, когда она начала:
Иван Семёнович, завтра Вера замолчала, увидев боль в его глазах.
Всё хорошо, тихо сказал он. Только не выписывайте меня, пожалуйста. Некуда мне идти.
Из угла отозвался его сосед, седой и с хитрецой:
А чего? Жена его другого привела. Прямо сказала: “Конец комедии. Отдана другому теперь”.
Вера перевела взгляд на Ивана:
Это правда? еле слышно спросила она.
Теперь стало ясно: та женщина ждала смерти мужа, а, не дождавшись, отвела ему лишь место в больнице.
Иван, крепкого телосложения, за пятьдесят, со стрижкой под ежик и с нарочито спокойным лицом, отвернулся к окну.
Вера посмотрела туда же. Апрель близился к концу, толстые почки на деревьях вот-вот лопнут, но серое небо могло в любой момент посыпаться снегом. Солнца не было.
Некуда совсем? Ни друзей, ни детей? тихо спросила она.
У всех свои дела Переночуешь разок а дальше совестно кочевать по чужим квартирам. Что жена гуляет, догадывался… Думал, перебесится…
Вера задумалась. Койка нужна другим. Но, поколебавшись, вдруг сказала:
У меня дом в деревне, километрах в восьмидесяти от Самары. Надёжный дом, но работы поднапрячься надо. Если хотите, завтра привезу ключи и расскажу, как доехать. Решено.
Мужчина и слова не успел вставить Вера уверенно вышла из палаты.
Вот это да! хмыкнул сосед по палате. Строгая, а человек какой Не вздумай отказать, Ваня.
Отцвела черёмуха, и к деревне пришли теплые дни. В очередное воскресенье Вера села в свою “Ладу” и поехала к Ивану проведать, как устроился.
Дома она поразилась переменам: синие наличники, крыша подлатана, на крыльце новая ступенька. Иван, босиком, в джинсах и рубашке, сам вышел встречать. Пропали уныние и усталость, плечи развернуты, кожа загорела.
Здравствуйте, приехала захватить контроль, улыбнулась Вера.
Да у нас тут никому обижать: пенсионерки рады новому жителю, а дачникам не до меня.
Видно, деревенская жизнь вам только в радость. А работа как?
Так, балуюсь После армии кроме солдат строить ничего не умею. Охранником был, но не жалуюсь пенсия хорошая.
Ну, ведите, покажете хозяйство, решительно направилась к дому Вера.
В комнате чистые бабушкины дорожки, солнечные пятна на полу, герань на подоконнике.
Валентина с края деревни принесла уютнее, смутился Иван.
А откуда вкус такой знакомый? поинтересовалась Вера.
Щи сварил да картошку запёк. Попробуете? Учился, знаете ли. Соседки научили.
Дом обволакивал запахами детства, бабушкиных пирогов, тихим тиканьем часов. После маминой смерти Вера ни разу сюда не приезжала, не могла. И продать дом рука не поднимается.
Сколько мне тут жить можно? спросил Иван нерешительно.
Живите сколько нужно Главное, чтобы дом не пустовал. К вам ещё заеду, если не против. Я хозяйничать не умею, да и не хочу.
Достав тяжелые сумки с продуктами, Вера побежала к машине. Иван с удивлением разглядывал её: без халата, в простом летнем платье, моложе и мягче.
Вечером Вера уехала оставив запах духов и лёгкой грусти. Даже посуда пахла Верой. Всё тревожило, разбудило в душе что-то забытое.
Через пару месяцев Вера вновь приехала с гостинцами и новой удочкой. За забором порядок, Иван рассказал, как вдовы из соседних деревень зовут чинить двери, платят молоком и сыром.
Осенью огурчиков своих угостить могу, шутил Иван.
Дом стал гордым, не пустует. У Ивана исчез живот, лицо посвежело. Вера из-под тишка замечала, как неловко ему под взглядом.
К вечеру солнце стало красным, скользящим по кромке леса. Иван вдруг выбежал во двор, но долго не возвращался. Вера нашла его, сидящим на траве у изгороди.
Иван! Вера упала рядом на колени, нащупала пульс, бросилась к машине за аптечкой, потом вернулась за водой.
Сбежав по двору, вставила таблетку, дала воды. Через несколько минут Иван пришёл в себя.
На солнце перегрелся… Хотел вам огурчиков собрать. Останься, вдруг смягчился Иван, перешёл на “ты”.
Вера смотрела в чужие, знакомые глаза. Он прижался к её животу, крепко сжал платье.
Счастье приходит не по расписанию может, через забытые двери. Ты свыкаешься жить в одиночестве, перестаешь ждать. Но вдруг твоя дорога случайно пересекает другую и уже вместе.
Любовь с годами становится другой не бурной, не ревнивой, а тёплой, спокойной, как последний луч солнца перед закатом.
