Чемодан стоял у входной двери, а на плите всё ещё булькал борщ с пампушками именно так он любил.
Я, Аглая, бессознательно вытерла сухие руки полотенцем, глядя на его привычный затылок, на маленькую родинку за ухом, которую целовала тысячи раз, и вдруг не узнавая её.
Ты в командировку?
Нет, Аглая. Я ухожу.
Эти слова зависли в кухне, будто запах гари после пожара.
Куда?
В другое место.
Ткань выпала из моих рук.
Игорь
Давай без сцен. Мы оба знаем, что всё давно закончилось. Я лишь решился, ты пока нет.
Закончилось? я рассмеялась, нервно, почти со страхом. Завтра у нас годовщина. Восемнадцать лет.
Именно. Восемнадцать лет того же самого борща.
Тот удар пришёлся точно в дыхание, и я захлебнулась.
Я бросила аспирантуру ради тебя. Я могла бы стать
Никем, ты никогда не могла бы стать, сказал он, улыбаясь так, как улыбаются те, кто жалеет. Реставратор. Кому сейчас нужны иконы и пыль? Я тебе подарил жизнь: квартиру, машину, море каждый год.
Ты?
Квартира моя, но я не зверь. Поживи месяцдва, потом решим.
Я упёрлась в спинку стула, пальцы побелели.
Кто она?
Какая разница.
Кто?
Он посмотрел на часы.
Лиза, тридцать два. Она живёт, Аглая. Ходит в театр, катается на лыжах, смеётся. А ты превратилась в домохозяйку, и сама этого не замечаешь.
Молчала, глотка сжалась комком.
Игорь схватил чемодан, обернулся к двери в его глазах вспыхнуло не сожаление, а досада, как у хозяина, бросающего старого пса в приют.
Не переживай. Тридцать восемь не приговор. Пользуйся свободой, Аглая. Ты заслужила её.
Дверь захлопнулась, а борщ на плите медленно остывал.
Первая неделя прошла без слёз; я ходила по квартире, как по музею чужой жизни: его рубашки, его зубная щётка, недопитая чашка на столе.
На восьмой день позвонила Глафира.
Аглая, слышишь меня?
Сквозь слёзы я услышала её, а соседка снизу поднялась, чтобы спросить, всё ли в порядке.
Глаф мне тридцать восемь, я пустое место. Восемнадцать лет варила борщи, я даже не помню, когда в последний раз держала кисть
Что помнишь?
Почему ты пошла в реставрацию?
Воспоминание нахлынуло: зал Софиевки, мне было девятнадцать, я стояла перед «Троицей» и плакала от восхищения тем, как люди создавали и сохраняли красоту.
Помню.
Тогда достань из кладовки свои краски. Я видела их пять лет назад.
Краски нашлись в обувном ящике под старыми шторами: сухие, половина безнадёжно испорченных, но кисти были целы подаренные стипендией, когда я отказывалась от обедов.
Я села на пол кладовки и заплакала, но уже тихо, иначе.
На утро записалась на платные курсы при Софиевке, отложив последние гривны, отложенные на отпуск, который теперь стал лишним.
Сошла к парикмахеру, отрезала косу, которую Игорь запрещал трогать двадцать лет. В зеркале взглянула на незнакомую женщину с острыми скулами и живыми, чуть гневными глазами.
Привет, давно не виделись, прошептала я себе.
Три месяца учёбы: музеи, конспекты, ночные зарисовки сначала робко, потом уверенно. Руки помнили, что их нельзя забыть.
В феврале опять позвонила Глафира.
Аглая, помнишь Аркадия Львовича, с кем работает Мишка? У него умерла бабушка, дом в Калужской достался в наследство. Там иконы, целая полка. Хотел избавиться
Не смей! я подскочила. Пусть не трогает!
Может, посмотрим? Он заплатит.
Завтра.
Иконы были в ужасном состоянии: восемь штук, почерневшие, с отслоившимся левкасом, с трещинами. Я наклонилась к ним, и сердце забилось так, что услышала его в ушах.
Аркадий Львович, прошептала я. Нужно рассмотреть под лампой, но я почти уверена: XVII век, северные письма, очень ценный.
Он приподнял бровь.
Сколько стоит?
Точно не скажу, сколько стоит реставрация, но продать потом можно дорого.
Сможешь?
Я посмотрела на изъеденные временем иконостасные доски, поняв: это шанс, единственный.
Смогу.
Полгода я сняла крошечную мастерскую на окраине Киева запах растворителей заполнял всё помещение. Я ела хлеб с маслом, похудела на двенадцать килограммов, дважды плакала от отчаяния, когда работа чуть не пропала. Однажды в четыре утра позвонила преподавательница, пришла с термосом, как спаситель.
Первая икона была освобождена, сияла.
Марина, это чудо, сказал Аркадий.
Это не чудо, а работа, ответила я.
Он заплатил вдвойне. Через неделю позвонил его знакомый, потом знакомый знакомого, потом галерейщик с Пречистенской. Сарафанное радио самая быстрая связь.
Год прошёл, потом ещё один. Я переехала в другую съёмную, но уже свою, квартиру с высокими потолками; мастерскую открыла на Чистых прудах, очередь заказов на полгода вперёд: два монастыря и частная коллекция известного предпринимателя, Дмитрия Сергеевича Волохова.
Он приходил сам, без курьеров, сидел у окна, наблюдая, как я работаю, иногда приносил кофе.
Странный клиент, Дмитрий Сергеевич, заметила я.
Я странный человек, садитесь, если хотите.
Сорок пять, вдовец, умные, уставшие глаза, руки пианиста, хотя он играл не на клавишах, а на рынке слияний. Между нами ничего не было. Пока. Но я иногда ловила себя на том, что жду его визитов.
В тот вечер я не хотела никуда идти, но Глафира настояла: юбилей галереи на Петровке, всё московское светило, нельзя пропускать, клиенты ждут.
Я надела простое чёрное платье, первое в жизни от хорошего дизайнера, купленное месяц назад, жемчужные серьги подарок благодарного клиента, каблуки, от которых уже почти отвыкла.
Дмитрий Сергеевич заехал без водителя.
Вы сегодня
Что?
Сияете.
Я рассмеялась понастоящему, впервые за долгое время.
В зале громел разговор, лилось шампанское. Я подошла к картине Коровина, делая вид, что рассматриваю её, просто переводя дух.
Аглая? прозвучал голос.
Я обернулась. Передо мной стоял Игорь, постаревший, седой, с мешками под глазами, в руке бокал, рука слегка дрожала. Рядом молодая худенькая женщина, недовольная, висающая на его локте, как на вешалке.
Игорёк, давай, скучно
Подожди, Лиза.
Он смотрел на меня, как будто не узнавал.
Ты? Это ты?
Здравствуй, Игорь.
Ты… как ты изменилась?
Время идёт.
Лиза, дернув его за рукав, спросила:
Кто это?
Это бывшая жена.
Лиза бросила быстрый женский взгляд, от туфель до серёжек, лицо чуть вытянулось.
Очень приятно. Я пойду к бару.
И ушла, цокая каблуками. Мы остались вдвоём среди толпы, но лишь вдвоём.
Что тебя сюда привело?
Работа. Я реставратор, здесь клиенты.
Реставратор? он моргнул. Серьёзно?
Серьёзно.
Аглая он подошёл ближе, запах коньяка обволакивал его. Я должен признаться: я был идиотом.
Молчала.
Лиза кошмар. Не умеет даже яичницу пожарить, всё время в клубах, курортах, ресторанах. Я устал, Аглая.
Понимаю.
Я развожусь, уже подал. схватил меня за руку. Дай нам шанс. Ты же меня любила. Всегда.
Я посмотрела на его пальцы чужие, когдато самые родные.
Игорь, помнишь, что сказал мне на прощание?
Он нахмурился.
Ты говорил: наслаждайся свободой.
Я не хотел
Подожди. Хочу тебя поблагодарить, без иронии.
Ты действительно подарил мне свободу. Я долго её не могла распаковать, как подарок, боишься открыть. А потом открыла. Внутри оказалась я сама, та, кого я закопала восемнадцать лет назад.
Аглая
Спасибо. И нет. Я не вернусь.
Почему? У меня квартира, деньги, я обеспечу
Я уже сама себя обеспечиваю.
В этот момент подошёл Дмитрий Сергеевич, спокойный, с двумя бокалами.
Аглая, вы готовы? Коллекционер из Одессы ждёт знакомства.
Да, Дмитрий Сергеевич.
Он протянул руку, я её приняла. Игорь стоял, смотрел на мою спину, наблюдая, как уважительно кланяется ему в дорогом костюме.
Лиза шептала у бара, но я её не слышала. Я обернулась к двери, кивнула, будто прощаясь с давно ушедшим другом без обид.
Коллекционер оказался седым, грузным человеком с детскими голубыми глазами Борис Наумович. Он целовал руку старомодно, говорил «сударыня» без иронии.
Дмитрий Сергеевич рассказывал о ваших чудесах. Я не верил, а теперь вижу, что это правда.
Вы ещё не видели моих работ?
Видел. Три месяца назад «Богоматерь Умиление», XVIII век. Помните?
Я помнила, полгода ушло на её реставрацию.
Вы её купили?
Я. И хочу ещё. Есть деликатный заказ.
Мы подошли к окну, Дмитрий Сергеевич остался у колонны, ненавязчиво, но рядом. Я ощущала его спину, и от этого было странно тепло.
У меня есть икона, тихо сказал Борис. Новгородская, XVI век. История её непрозрачна.
Краденая?
Нет. Вывезена в двадцатые, потом попала в Париж, НьюЙорк. Два года назад я купил её на аукционе легально, но хочу вернуть домой в оригинальном виде. В XIX веке её сильно переписали, под записями, я уверен, скрывается шедевр.
Зачем?
Он замолчал.
Моя бабушка была из Новгорода. В двадцать четвёртом её семья уехала, её отецсвященник был расстрелян в тридцать седьмом. Я ищу эту икону сорок лет. И нашёл.
У меня защипало в глазах.
Я возьмусь.
Работа над новгородской иконой началась через месяц, после всех согласований.
В понедельник утром нашёл под дверью конверт без марки, записка непонятным почерком:
«Аглая, надо поговорить. Не по телефону. В среду в семь у твоей мастерской, в кафе на углу. Если не придёшь пойму, но прошу».
Я долго сидела, глядя на бумагу, сжималаразжимала её.
В среду в семь я пришла.
Игорь сидел за угловым столиком, перед ним чашка чая, нетронутая. Он встал, неловко.
Спасибо, что пришла.
У меня двадцать минут.
Быстро. он захватил чашку. Аглая, без Лизы, без публики Я сказал в галерее не то, точнее, сказал не то.
Как надо?
Он поднял глаза, и в них отразился настоящий страх тот, что приходит, когда понимаешь, что совершил непоправимое.
Я накосячил так, что до сих пор не могу это исправить.
Да?
Да, накосячил. произнесла я без злости, как констатацию. Зачем звал?
Он молчал, вытащил из кармана бархатную коробочку, потёртую. Я мгновенно узнала её.
Бабушкино кольцо, тихо прошептала я.
Помнишь?
Это кольцо с маленьким изумрудом, которое Игорь подарил мне на помолвку восемнадцать лет назад, а потом попросил вернуть «на хранение». Детей не было, кольцо так и осталось у него.
Хочу вернуть тебе. Оно твоё по праву.
Просто возьми. Не предложение. Я тогда понял в галерее, как ты с Волоховым голос дрогнул. Ты его любишь?
Я молчала, прислушиваясь к себе.
Пока не знаю. Но могла бы, если время даст.
Игорь кивнул, тяжело.
Я рад. Он нормальный человек, я проверил справки.
Проверил?
Как же. Восемнадцать лет был твоим мужем, имею правоЯ встала, вынула кольцо, положила его в коробку и, улыбнувшись себе, прошептала, что теперь свобода мой собственный выбор.
