Рабочий в мороз 35°C услышал писк у заброшенного вагончика. То, что увидел, перевернуло его сознание
28 января
Сегодня так устал, что, кажется, никогда в жизни так не мёрз. После ночной смены на заводе в Харькове возвращался в село Станичное, к себе на окраину. В голове крутился лишь один вопрос: зачем я забыл флягу с горячим чаем дома? На улице минус тридцать пять по Цельсию, не иначе. Ветер, казалось, вырывает тепло прямо из-под кожи. До дома было километра два, не меньше, а ноги в валенках словно не чувствуют дороги.
Шёл окольной тропой: вдоль старой фермы, прямиком через заснеженные поля. Всё казалось привычным, но вдруг слабый звук. Будто кто-то тихо скулит. Остановился, замер. Прислушался. Только ветер гудит да снежинки трещат. Делаю шаг опять этот едва слышный плач. Неужели почудилось? Но нет, слишком уж живой, тревожный.
Вот ведь напасть пробормотал я сам себе и свернул к голосу.
Рядом оказался заброшенный строительный вагончик, засыпавший снегом так, что только двери едва угадывались. Присмотрелся: возле стены маленькая ямка, да в ней собака! Лежит, вся до костей истощённая, а у живота крошечные два щеночка прижались. Дрожит всеми лапами, прижимает малышей, греет их как может.
Я присел на корточки, а она молча смотрит мне в глаза, будто умоляет, не за себя за детей.
Ай, бедная ты моя, кто же тебя бросил, прошептал я.
Собака даже не тянется за щенками, не рычит, ничего просто терпеливо ждёт помощи, как будто всю боль в себя собрала. По всему видно, что не сегодня сюда попала снег утоптан, яма глубока. Наверное, уже неделю здесь мучается, греет малышей замёрзшим телом, и всё ждёт, что кто-то заметит, подойдёт, не оставит в беде.
Я снял с себя старый бушлат, аккуратно завернул сначала одного щенка, потом другого. Они начали пищать и внутри разлилась надежда, значит, шанс ещё есть.
Как же ты, мамочка, держишься? спросил я еле слышно.
Собака посмотрела с пониманием, с трудом встала на лапы и шагнула ко мне. Доверилась, словно знала: домой я приведу, не оставлю.
Пойдём, красавица, у нас тепло, проговорил я.
Дорога домой была мучительной: щенков грел под бушлатом, собака шла рядом, еле переставляя ноги. Через каждые сто метров останавливался, подбадривал её, гладил за ухом и бормотал: «Ещё чуть-чуть, милая, скоро уже дом».
Уже у самого двора собака, будто почувствовав, что дошла, просто упала в сугроб. Я подхватил её на руки и занёс в тёплый дом.
Тогда и пришло имя Зоряна. Никогда прежде не называл собак так, но вдруг понял: она настоящая звезда для своих щенков, последняя надежда.
Три дня я не выходил на работу утром позвонил, сказал: «приболел». Было в этом немало правды за собаку душа болела как за родную. Зоряна первые дни практически ничего не ела, только молоко пила, у щенков и сама лежала. Каждый час я давал ей по чайной ложке жидкой каши, уговаривал, как ребёнка:
Съешь чуть-чуть, ради малышей.
Она понимала. Ела медленно, неохотно, но верила мне больше с каждым днём. На четвёртый день самостоятельно подошла к миске, поела немного. А щенки первый раз в голос потребовали пищи и при этом ощутилась настоящая радость.
Малышей нарёк Стёпкой и Маликом один крупный, шустрый, другой тихий наблюдатель. Оба начали быстро расти.
Соседи смеялись: «Пётр, что, с ума сошёл? Три собаки! Да ещё с такими пастями!»
Я только отшучивался. К каждому объяснять, что эти животные за эти месяцы спасли меня от вечной тоски, не стану. Ведь после смерти Оксаны, уже почти три года, дом был как заброшенный, только эхо в комнатах. А теперь и свет, и шум, и возня щенков.
Зоряна поразительно умная всё с полуслова понимает, будит по утрам мягким носом, встречает с работы, будто знала всегда этот дом. Была бы человеком лучше жены не найти.
Каждое утро стучится лапой в дверь, смотрит долго, словно говорит: «Спасибо». А я отмахиваюсь, скользит голос: «Это я тебе должен спасибо сказать».
Щенки ещё растут, шалят, но мать держит их в узде с материнской строгостью. Валенки грызут, в доме шуму не продохнуть, но всё равно радость.
Осенью приехал брат из Лубнов, на семейной шестерёнке заглянул. Посмотрел на собак:
Хоть одного бы кому отдал, а то троих держишь ведь на хлеб себе не останется! смеётся.
А я отвечаю: «Ты бы смог детей от матери разлучить?» он только плечами пожал, и вопрос отпал.
А вот месяц назад случилось настоящее испытание. Слышу за двором лай, выхожу стоит парень серьёзный, возле него мальчик лет восьми. Говорят, наша, мол, собака. Потеряли зимой, долго искали
Я посмотрел на Зоряну она к ноге прижалась, глаза опущены страх, тоска. Мальчишка подзывает: «Дина! Дина!», а она ни в какую, всё ближе ко мне жмётся.
Я всё понял: не потеряли бросили.
Это не ваша собака, она у нас давно, зовут Зоряна, останется здесь.
Мужчина запальчиво буркнул: «Документы принесём!» только я в ответ: «Какие документы? На мать, которая чуть не погибла зимой с щенками на морозе из-за людской жестокости?»
Они ушли, мальчика ещё долго слышно было, плакал. Зоряна долго лизала мне руки, потом подозвала щенков, и мы втроём сидели, как настоящая семья.
В эти минуты я понял: не я их спас, а они меня. Благодаря им я не остался в одиночестве, не замкнулся в себе.
Теперь каждое утро начинается с весёлого воя, а вечер заканчивается мирным сопением возле кресла. Дом мой вновь стал живым. Иногда, когда смотрю на спящих рядом Зоряну и её повзрослевших сыновей, думаю: хорошо, что в тот морозный вечер я смог услышать их крик. Ведь спасая кого-то, сам возвращаешь себе жизнь.