Люди удивлялись: собака в старом доме кормила совсем не щенков
Помню, всё это случилось много лет назад, когда я, Ольга Васильевна, ещё жила в Харькове. Тогда зима выдалась странная словно и не зима вовсе: метели то и дело сменялись слякотью, всё вокруг было серым, промозглым. В тот день я возвращалась с базара со своими вечными тяжёлыми сумками, задумчиво перебирав в памяти простые житейские хлопоты: внук всё обещал писать да не писал, колени ныли с непривычки.
Обеспокоенных мыслей было полно, когда вдруг я чуть не упала под ноги бросилась рыжая дворняжка. Худая до костей, клочковатая, будто насквозь видно. Промелькнула передо мной и унеслась вниз по двору, держа что-то вроде черствого хлеба в зубах.
Куда ты, шельма нелёгкая! машинально выкрикнула я.
Даже головы не повернула собачонка, была будто с делом, как будто её где-то ждали. У меня и промелькнуло: «Наверное, щенки у неё запрятаны, весна же вот-вот». Как всегда, мысли сплетались между рутиною и сочувствием.
Но на душе оставалось какое-то нехорошее ощущение. Будто было тут что-то не так, какой-то ускользающий смысл.
Назавтра та же картина. Рыжая несёт хлеб, снова к забытой всеми избушке на околице двора, той, где раньше жила старая Дарья Ивановна. Она умерла осенью, и дом остался пустовать зарос крапивой, доски перекосились.
Оля, глянь, твоя знакомая опять бежит, крикнула мне с кухни соседка Марфа. Каждый день как по часам, таскает чего-то. По мусоркам, небось, лазит своих кормить.
Кого кормит? остановилась я.
Да видно же щенят! Мать, что с неё взять. Весна на носу, у всех инстинкт! махнула рукой Марфа.
Я кивнула, но не покидало чувство, что правды тут чуть меньше, чем кажется.
В тот вечер рыжая вновь юркнула в просвет злого покосившегося плота и исчезла во дворе заброшенного дома. Я остановилась перед воротами. «Что уж там, пойду-ка посмотрю. Всё равно всем двором обсуждаем», подумала я.
Перелезла с опаской, доски скрипнули, но выдержали. За забором было печально и глухо бурьян по пояс, битое стекло по углам, железяки ржавые. Где-то дальше, из-под сруба, доносился едва заметный, жалобный стон.
Я пошла на этот звук увидела рыжую у старой собачьей конуры. Перед ней, на земле, вытянулась крупная чёрная собака с седой мордой, прикованная короткой цепью. Она не видела меня глаза её были затянуты молочной пленкой: слепая. Позади торчал обломанный столб.
Рыжая положила хлеб прямо перед мордой старой собаки, аккуратно подтолкнув его носом. Чёрная долго металась мордой по земле, пока наконец не ухватила хлеб и стала его жадно есть. Рыжая села рядом, не торопясь, не прося просто дожидалась.
Я стояла и смотрела почему-то вдруг заслезились глаза.
«Господи, да ведь она каждый день её кормит… Сама голодная, а делится».
Сколько я стояла, не помню. Опомнилась, когда рыжая наконец посмотрела прямо на меня осмысленно, строго, будто говорила: «Ну? Поможешь?»
Сейчас, сейчас подожди, прошептала я.
Впервые за много лет я побежала домой, как при молодой силе. Колени ныли, сердце колотилось, но я летела как на крыльях. Дома наскребла всё, что могла: отварную курицу, гречку, кусочек колбасы, хлеб, налив миску воды и назад.
Всё оставалось как прежде: рыжая по-прежнему грелась бок о бок со старой. Я села на корточки рядом:
Вот, держи, выложила я перед рыжей куски курицы. Но рыжая не тронула их, лишь поглядывала на чёрную.
Ишь ты, сама голодная, а всё о ней заботишься, пробормотала я и переложила курицу к морде слепой. Та сразу заживилась, нашла кусок, начала медленно есть. А рыжая лишь сглотнула и терпеливо дождалась, когда всё, кроме хвостиков, съедят.
Когда чёрная насытилась, рыжая осторожно доела остатки.
Вдруг во дворе послышался голос Марфы она тоже тут как тут, стояла и таращилась на нас из-за сломанного штакетника.
О, так она не щенков кормит, а старую слепую! ахнула Марфа.
Я вздохнула:
Полгода тут сидит на цепи, заброшенная, слепая. И только эта рыжая к ней ходит. Кормит, не бросает.
К вечеру во дворе уже собирались все соседи. Кто-то принёс варёные яйца, кто крупу, кто-то старые одеяла. Мужики пытались перекусить цепь, да она была из старого железа не по зубам.
Завтра принесём болгарку, сказал Лёня Петрович, наш дворник.
На следующий день в полдень он явился с инструментом, собрался почти весь подъезд. Болгарка залязгала, собака дёрнулась, через минуту цепь поддалась.
Свободна! облегчённо выдохнул Лёня.
Я опустилась на колени, прижалась к псу, погладила измучанную голову.
Пойдёшь ко мне, моя хорошая? спросила я вполголоса. Обаих заберу, и тебя, и твою рыжую подружку.
Чёрная тихо виляла хвостом, будто всё понимала. Я еле приподняла её, тяжёлая самой не вынести.
Давайте я помогу, предложил Лёня, подхватил собаку. Куда?
В третий подъезд, двадцать первая квартира.
Через двор мы шли молча соседи расступались. Рыжая бежала следом, прижав уши и хвост.
Перед подъездом меня встретила бабушка Тамара со скамьи:
Оленька, ты в дом обеих тащишь?
Тащу.
Зачем? От них блохи, грязь, вонь
Отмою. Кому не нравится пусть не заходит.
А что соседи скажут?!
Ничего! выкрикнула я внезапно зло. Полгода собака тут слепая умирала, а всем было всё равно!
Слова застряли в горле, слёзы ручьём. Тамара отвернулась, другие бабки с лавочки притихли.
Дома я постелила на кухне старое одеяло. Лёня осторожно опустил черную собаку, рыжая тут же улеглась рядышком, голова на лапах.
Спасибо, Лёня, дальше сама, поблагодарила я его.
Когда за ним захлопнулась дверь, я вдруг ощутила, как тяжело дышу и как впервые за столько лет у меня в доме стало не пусто.
Ну что, будем знакомиться, сказала я, садясь рядом. Я Оля. А ты будешь Лиской, а ты Чернушкой.
Я поставила миску с кашей и мясом. Чернушка не решалась есть новая обстановка, много запахов. Я взяла кусочек и поднесла прямо к морде собака осторожно взяла с руки.
Рыжая тихо вздохнула и, наконец, тоже ела.
В тот вечер позвонила Марфа:
Как там твои постояльцы?
В порядке. Спят обе. Я вот только не могу уснуть.
Переживаешь?
Я долго молчала:
Думаю Знаешь, собака не бросила подругу, а мы, люди, шли мимо и делали вид, что ничего не видим. Стыдно так, Марфа Очень.
Повесив трубку, я присела на кухне рядом с двумя собаками, обняла колени и, кажется, впервые за много лет плакала по-настоящему и от горя, и от облегчения.
Шли дни, недели. Чернушка постепенно оправлялась. Сначала лишь лежала, потом стала пытаться вставать на лапы неуверенно, медленно. Лиска всегда рядом, как тень, не отходит. Я гордилась её верностью.
Весть о нашей истории разнеслась по всему двору Марфа мигом растрезвонила.
Слышала? У Ольги Васильевны две собаки теперь, одна полгода в доме сидела, слепая.
А вторая кормила! Представь! переговаривались старушки.
Когда я гуляла во дворе с собаками, прохожие смотрели с удивлением и каким-то уважением. Лёня порой улыбался:
Оля, ты молодец. Побольше бы таких людей.
Не я молодец, Лёня, а Лиска, возражала я. Я просто вовремя остановилась.
Однажды вечером в дверь постучали. За порогом стояла молодая барышня.
Добрый вечер, вы Ольга Васильевна?
Да. А вы кто?
Меня зовут Катя. Я ветеринар, услышала про вашу Чернушку и Лиску, хочу бесплатно осмотреть собак, если позволите.
Я растерялась бесплатно?
Пожалуйста, проходите
Катя тщательно осмотрела Чернушку, вынесла свой вердикт:
Она возрастная, зрение вернуть невозможно, но жить будет витамины, уход, мази вот тут выписала мне целый список и лекарства.
Сколько с меня?
Даром, улыбнулась она. От всей души, да и всем двором хотим отблагодарить вас за добро.
У меня защипало в глазах.
Спасибо, Катя. Огромное.
Вечером я впервые почувствовала, что нужна, что кому-то по-настоящему важна. Чернушка лежала у меня у ног, Лиска прижималась к боку и было спокойно на душе, как не было давным-давно.
Вот так мы и жили дальше втроём. И кто знает, может именно это простое, человеческое участие и есть настоящее счастьеА потом настала настоящая весна. На деревьях проклюнулись почки, и сквозь заношенные занавески раннее солнце ложилось золотыми полосами прямо на спящих собак у моих ног. Я варила по утрам овсяную кашу на молоке три тарелки, смеялась: «Вот, девчонки, завтрак!» Лиска посматривала хитро, Чернушка слушала шаги и, как мне казалось, понимала каждое слово.
Иногда мне снилось, что я снова молодая, а потом просыпалась и слышала ровное дыхание, тёплое, живое. Мне было больше не одиноко.
Прошёл месяц, и однажды утром, возвращаясь с прогулки, я увидела возле дома детей мальчишки возились около собак, гладили Лиску, давали угощение. Чернушка осторожно тянулась носом к их рукам, а они заливались смехом:
Она слепая, но умная какая! Смотри, как слушает!
Я улыбнулась и вдруг поняла: добро, как и весна, незаметно возвращается туда, где его долго не было. В нашем дворе стали чище лестницы, на клумбе у подъезда кто-то посадил цветы. Полина из третьей квартиры принесла шерстяной плед, Марфа испекла творожник «для собачек, для вас, Оленька».
Я больше не ждала писем от внука. Я ждала утро, чтобы напоить чаем Марфу или посмотреть, как Лиска ведёт за собой Чернушку по двору, будто говорит: что бы ни случилось идём вместе.
Порой мне кажется, что собачье сердце больше человеческого. Они не спрашивают, почему их бросили, где их дом. Они просто остаются рядом и учат нас быть настоящими.
В весенней тишине, среди света и покоя, я вдруг поняла: в каждом доме есть место чуду, если только вовремя остановиться и оглянуться вокруг. А под старой фотографией, где две собаки спят, я написала от руки: «Пусть добро не кончается».
И с тех пор мой дом всегда был полон тепла потому что, по большому счёту, этого нам всем так не хватало.
