Санитарка, женщина с измождённым, обветренным лицом и глазами, потухшими от ежедневного созерцания чужих страданий, неуклюже переложила прозрачный пакет Василисы из одной усталой руки в другую. Полиэтилен хрустнул, нарушая гробовую тишину лифта. В пакете, как насмешка, ярко выделялись детские вещички крошечный розовый комбинезон с зайчиками, распашонка с вышивкой «Я мамин клад», и белая с голубой окантовкой упаковка подгузников. На упаковке грозно бросалась цифра «1» для новорождённых малышей. Для тех, кто только начинает свой путь.
Лифт, скрипя изношенными тросами, медленно опускает их на первый этаж, и с каждым этажом сердце Василисы сжимается всё сильнее, превращаясь в крошечный, беззащитный комок боли.
Ничего, девочка, голос санитарки звучит хрипло и безнадёжно, словно скрип старой двери в пустом доме. Ты молодая, крепкая. Ещё рождаешь. Всё образуется Всё наладится.
Она бросает на Василису быстрый, исподлобный взгляд, полный неловкого сочувствия и желания скорее закончить этот мучительный спуск.
Есть старшие дети? спрашивает она, заполняя тяжёлую паузу.
Нет выдыхает Василиса, глядя на мигающие кнопки этажей. Её голос пуст и безжизнен.
Это сложнее продолжает санитарка. Что решили? Хоронить будете или кремировать?
Будем хоронить, откидывается она, поджав губы до белизны. Взгляд её утопает в грязном, поцарапанном зеркале лифта, где отражается её собственное, незнакомое лицо бледное, опустошённое.
Санитарка понимающе, почти профессионально вздыхает. Она видела таких тысячу. Молодых, старых, сломленных. Жизнь в этих стенах делится на «до» и «после». И для Василисы только что наступило самое тяжёлое «после».
Её забирают из роддома в одиночестве. Не было конверта с розовыми или голубыми лентами. Не было радостного крика изпод заботливо укутанного уголка. Не было улыбок, поздравлений, растерянных и счастливых взглядов родственников, скромных, пахнущих зимой букетов гвоздик. Был только муж, Максим, стоящий у подножия больничных ступеней с опущенными, полными вины глазами, сгорбленный, будто несёт на плечах непосильный груз. И была ужасная пустота, обжигающая изнутри, которая звенит в ушах и не даёт дышать.
Максим обнимает её скудно, неуверенно, как чужой человек, боясь прикосновением добавить боли. Его объятия не согревают лишь формальность, ритуал, который необходимо выполнить. Без всяких напутствий, без памятных, дурацких фото у выхода, они молча покидают здание родильного дома. Двери автоматически захлопываются за ними, словно навсегда закрыв один этап жизни.
Я уже кхм запинается Максим, заводя машину. Двигатель отвечает глухим, безжизненным рычанием. У ритуальщиков у этих стервятников всё заказал на завтра. Но ты, если захочешь, можешь внести коррективы. Белый венок выбрал, маленький, а гробик он бежевого цвета с розовыми он замолкает, проглатывая ком в горле.
Не важно, перебивает его Василиса, уставившись в запотевшее стекло. Я не могу Я не могу сейчас об этом говорить.
Хорошо. Кхм он снова кашляет, нервно сжимая руль.
Декабрьское солнце светит предательски ярко и весело! Оно отражается в лужах, ослепляет глаза, играет бликами на стеклах проезжающих машин. Оно кричит о жизни, которой уже нет. Где же ветер, где же скользкий ледяной дождь, где же мокрый, противный снег, прилипший к лицу, как плевок Господа за твои грехи? Так было бы правильнее так было бы честнее. Они молча проезжают КПП и оказываются на залитой солнцем улице. Василиса с какойто запоздалой, абсурдной жалостью бросает взгляд на грязный и засолённый борт их автомобиля.
Ох, какая же она грязная
На мойку забыл заехать. Три дня назад хотел, да тут кхм всё случилось.
Ты заболел? оборачивается к нему Василиса.
Нет. С чего ты взяла?
Кашляешь.
Нет, это нервы. Горло болит от нервов.
Они едут. Мир наружу не изменился. Всё тот же город, те же улицы, заваленные окурками, голые, тощие деревья на фоне унылых, серых фасадов советских домов. Небо без единой тучи, безумно синее. Ржавый забор школы, где ктото недавно свежей краской написал признание в любви. Голуби, надутые, сидят на проводах. Серая, бесконечная полоса асфальта уходит в никуда. Всё как прежде. И это невыносимо.
* * *
На третьем месяце беременности Василиса ощущает недомогание. Сначала просто першит в горле, потом поднимается температура, тело покрывает жар и ломота. Простуда, думает она. Но, скорее всего, грипп. Не обойдётся без лечения, без таблеток. Врачи успокаивают: ничего страшного, малыш в надёжных руках. После выздоровления на спине появляется странная сыпь. Инфекционист бросает взгляд и объявляет герпес, выписывает тяжёлые противовирусные. Василиса принимает их, мучаясь чувством вины. Таблетки не помогают. Другой врачдерматовенеролог отмахивается: «Это не герпес, а банальная аллергическая реакция». Предписывает безвредную мазь, и сыпь исчезает. На этом, казалось бы, неприятности со здоровьем закончились. Василиса вздыхает с облегчением и ждёт родов, покупая приданое и обустраивая детскую.
В день ПДР схватки начинаются слабо, почти незаметно, но Василиса, помня наставления, решает ехать в роддом.
Раскрытия нет, заключает дежурная акушерка после осмотра. Это ложные схватки. Нужно останавливать, пока шейка не раскрылась.
Ей дважды ставят капельницу с препаратами, подавляющими родовую деятельность. Но схватки не прекращаются, а лишь усиливаются, становясь всё более болезненными. Она проваливается в ночную боль, а утром снова осматривают шейка начала раскрываться. Решают ускорить процесс и проколоть плодный пузырь.
Вода нормальная? спрашивает Василиса, пытаясь говорить ровно.
Да, светлая, прозрачная, без зелени, успокаивают её. Всё в порядке.
Запускают вторую капельницу теперь для стимуляции. Час, второй, третий Боль становится адской, всепоглощающей. Через шесть часов монитор кардиотокографии выдаёт тревожные данные сердцебиение плода замедляется. «Гипоксия», шепчет акушерка. Врач, подойдя, кладёт руку на потный лоб Василисы: «Состояние ребёнка ухудшается. Есть риск. Предлагаем кесарево». Василиса, уже не в силах сопротивляться боли, лишь кивает.
Операция проходит быстро и, по словам врачей, успешно. Девочка появляется на свет. Она выглядит здоровой, крикнет, её показывают маме крошечное, сморщенное личико, тёмные волоски и на мгновение прижимают к груди. И всё Счастье длится ровно пять минут. Василиса видит дочь в следующий раз лишь через сутки в реанимации, обвешанную датчиками и трубками, подключённую к аппарату ИВЛ, который дышит за неё. Из уголка её крошечного рта, точнее из лёгких, сочится яркокрасная кровь.
Пневмония, поясняет заведующий, избегая взгляда. Инфекционная. Вероятно, от воды, которой вы пользовались. Возбудитель один из тех, что вы переболели во время беременности. Бороться сложно.
На третий день, когда состояние крохи стабилизируется и появляется лучик надежды, Василиса сидит в палате и изо всех сил пытается сцедить драгоценное молозиво. Молится всем святым, всем богам, кого только знает. Максим, впервые за многие годы, идёт в церковь, ставит свечу. Позже он занимается странным, суеверным делом выбирает новое имя ребёнку. Дальняя родственница, старая сноха, шепчет, что имя может не подойти Глупость, конечно, но в такой момент хватаешься за любую соломинку. Они вдвоём выбирают имя по святцам, сильное, древнее. И в тот самый момент, когда Василиса, уверенная на все сто процентов, что её ребёнок выживет, борется за каждую каплю молока, в палату входит главный врач. Он подходит и мягко, но настойчиво останавливает её руку.
Мне очень жаль, Василиса, говорит он, глядя мимо неё, в стену. За этими словами следуют пространные, уклончивые медицинские объяснения, где тонет главный смысл: конец. Всё кончено.
* * *
Мелькают лица за серыми стеклами встречных машин. Незнакомые, равнодушные люди, спешащие по своим делам. Их в машине должно было быть трое. Но они снова вдвоём. Как всегда. Только теперь между ними лежит пропасть.
«Мне очень жаль какая банальная, заезженная фраза!» бушует внутри Василисы. «Как жить теперь? Как дышать, если мир замер, остановился в тот самый переломный момент, натянутый, как тетива, готовый лопнуть от напряжения?!»
Родственники, приезжавшие поддержать, кивают в сторону врачей, обвиняя их в задержке операции, требуя судов, правосудия Но Василиса, погружённая в пучину своего горя, ничего не хочет. Ей тяжело даже шевелиться. Любое движение, слово, мысль требуют нечеловеческих усилий. Она решает, что после новогодних праздников вернётся на работу. Сидеть дома среди детских вещичек, которые рука не поднимает ни раздать, ни выбросить, кажется безумием.
Новый год и Рождество она с Максимом встречает у её родителей в тихом заснеженном селе неподалёку от Киева. Тишина там оглушает. В сочельник, на Рождество, решают зайти в баню, чтобы смыть городскую и больничную скверну, хоть както обновиться. Сначала парятся мужчины Максим и отец. Остаются там надолго. Василиса с мамой попадают в баню только после полуночи. Изза шва ей нельзя париться, но мама, суеверная и впечатлительная, боится идти одна в темный сад, где стоит баня, и Василиса молча следует за ней, закутавшись в старый махровый халат.
Баня тёплая, нагретая, пахнет берёзовым веником и сухим деревом. Мама, уже пропаренная, выходит в предбанник, где стоит на широкой скамье.
В эту ночь начинают рождественские гадания, слышала? говорит мама, обмахивая полотенцем. Помню, в молодости с подругами ставили зеркала, зажиганали свечи Гадали на жениха.
Василиса вдыхает горячий, целебный воздух, который несётся в предбанник вслед за матерью. Тепло и усталость уносят её в сон.
И что? Правда появляется?
Ой мама смущается. Однажды ставили два зеркала друг напротив друга в темноте и ждали А потом мне показалось, что в глубине этой зеркальной бездны чтото шевелится. Чёрная, неясная фигура приближается! Мы, дураки, завизжали и разбежались. С тех пор я больше не гадала. Хочешь, попробуем сейчас?.. На кофейной гуще?
Ни за что! морщит лицо Василиса.
Она помогает маме обмыться, а та, уставшая, собирается уходить.
Иди, мам, тихо шепчет Василиса. Я ещё посижу. Хочу быть одна.
Мама кивает, понимая, и уходит. Остаётся тишина, скрип старой деревянной доски, слабый шорох под потолком. Пыльная паутина висят в углах предбанника. За заиндевевшим окном снег, вишнёвые ветви, укутанные в белое. Тягучая, как смола, тоска не отпускает сердце Василисы. Она ложится на тёплую скамью, стараясь ни о чём не думать, а лишь слушать: потрескивание углей в печи, скрип старого клёна за стеной, гудение тишины. Постепенно, почти незаметно, она начинает дремать. Грань между реальностью и сновидением стирается, её тянет в длинный, насыщенный, но такой короткий сон.
Во сне она оказывается в своей квартире в Киеве. Солнечный свет заливает гостиную. Она подходит к детской кроватке, которую они с Максимом выбирали с любовью белой, с резными балясинами. В кроватке чтото шевелится, слышится тихий звук. Сердце Василисы замирает.
Она наклоняется, заглядывает внутрь. На розовой простыне лежит её дочь новорождённая, крошечная, с тем же сморщенным лицом, которое она успела запомнить навсегда. Девочка поворачивает голову и смотрит прямо в Василису огромными синими глазами. И вдруг улыбается. Беззубой, ангельской улыбкой.
Мама, произносит она, чистым, звонким голосом, который не свойственен младенцам.
Василиса затаивает дыхание от изумления. Девочка снова открывает рот, как бутон, и из него льётся речь, ясная и чёткая, как у взрослой. Василиса, не в силах пошевелиться, ощущает внутри бурю надежды. Может, всё это лишь сон? Может, весь ужасный месяц, боль, утрата лишь ночной кошмар, а в реальности всё в порядке? Но младенцы не умеют говорить! Это осознание падает, как молния, и она разрыдает её. Она рыдает.
Девочка снова улыбается своей бездонной улыбкой.
Мамочка моя, пожалуйста, не плачь, говорит её кристальный голос. Всё будет хорошо, поверь мне! Ты обязательно будешь счастлива. УИ, когда первая весна растаяла в её окнах, Василиса ощутила, как в груди разгорается тихий, но неизбывный свет новой, полной надежд жизни.
