Синеглазая душа
Тёплым летним солнцем залито было наше село в далёкие годы. Жара стояла, будто в печи кочудного кузнеца. Я, Серёжа, шёл от автобусной стоянки, сквозь кленовый крик, неся большую спортивную сумку, полную простых вещиц, что собрал я, второкурсник в тот же год. На мне был дешёвый спортивный костюм, который заработал сам, несколько дней разгружал вагоны в колхозном кранце, и, наконец, смог купить себе и родным пару новых рублёчков в магазине на центральной площади.
Я обогнул ветхий сельский клуб и вышел на дорогу, ведущую к нашему дому. У ворот уже ждать меня начала соседка Антонина Ивановна, седая старушка, волосы её летели на ветру, как осенний лист. «Как будто в душу заглядывает», дрогнуло у меня в груди.
Здравствуйте, Антонина Ивановна! произнёс я, пока её взгляд не проскользнул мимо меня к старым берёзам, что стояли у преддверия.
Здравствуй, Серёжа, шепнула она, словно шелест осенних веток, и провела меня взглядом до самого дома, где уже ждали меня мама, маленькая сестрёнка и бабка.
Сынок! воскликнула мать, бросаясь в крепкое объятие, а младшая, Соня, запрыгалась, визжала и смеялась.
Мы только месяц назад виделись, перед сессией! смеялся я, поднимая на руки десятилетнюю Соню.
Всё сдал? спросила мама.
Да, теперь уже третий курс! гордо ответил я, Стипендия тоже подросла!
Какой ты красавец! одобрила меня бабушка, поглаживая по голове.
Бабуль, я уже не мальчишка! покраснел я, А где отец? спросил, вытаскивая из сумки подарки для всех.
На работе, как обычно! отмахнулась мать, разглядывая изящную брошь, которую я ей принёс.
Мама, смотри, какая прелесть! крутится Соня перед зеркалом в новой кофточке, Все девчонки в школе позавидуют. Жаль, что сейчас каникулы!
Всем угодил, улыбнулась бабушка, укутываясь в новый пуховый платок.
Мы сели за стол, пока мать накрывала его, и оживлённый разговор не утихал. Смех, новости, лёгкие шутки всё было так, как в тех добрых днях. Вдруг я задумался.
Мам, обратился я к Елене Николаевне, почему соседка, баба Тонечка, так на меня смотрит? Куда бы я ни шёл, она к калитке выходит и не отводит глаз. Она даже не знала, что я приеду, а будто ждала меня.
Это тебе бабушка расскажет лучше, тихо сказала мать.
Ты ведь сильно похож на своего отца, а он, в свою очередь, на деда. Антонина любила твоего деда, молвила старушка, глядя в даль.
Тогда наш дом только построили, вместе с селом, и познакомились с соседями: молодёжная пара Тонечка и Вася. Помогали друг другу, дружили. Тонечка вышла замуж рано, ей только восемнадцать, растила детей без родителей, тётка её воспитывала, а сама была почти рабой в доме: держала порядок, готовила еду, присматривала тёткиных детей. Школу почти не посещала времени не было.
Тётка была злая, ведь её сестра, мать Антонины, увела молодого парня, который стал отцом племянницы. Позже тот муж погиб, и мать тётки, не выдержав горя, умерла от печали, оставив Тонечку сиротой. Тётка вышла замуж без любви, а Тонечка в ответ отыграла всю обиду, продала семейный дом, а сама осталась без приданого, выдав свою дочь Василию в жёны.
Василий был соседом, старше девчонки на десять лет, с деньгами. Дом хороший, и до ныне Антонина живёт в нём, копя землю, но желания дочери никто не спросил. Тётка продала Тонечку, сказав, что ей лучше знать, за кого выходить замуж. Что могла сделать 18летняя сирота без семьи? Выходила замуж.
Антонина была хорошей хозяйкой, научилась всему от тётки, но мужа не любила. Он же к ней относился лишь как к молодой красивой жене, которой всё под силу.
Серёж, говорил я, не смотри, как Антонина теперь маленька, седа и хрупка. В молодости была красавица стройна, худо, глаза синие, как небо над озером, волосы каштановые, коса до пояса. Её муж гордился ею, хоть сам её и обижал.
Часто я видел её синяки: «Это Вася?» спрашивал я, а она молчала, лишь в синих глазах отражалась невыраженная боль.
Я родила отца твоего, Петьку, а у Тонины не получалось ребёнка. Изза этого Вася часто срался, бил её, кричал, что сын ему не родится. Тонечка же молчала, привыкла к тому, что никто её не спасает.
Вечерами они к нам приходили, пели песни. Тонечка пела так, что дрожали волосы от её голоса. Дед твой, Коля, тоже пел в храмовом хоре, а Вася, в отличие от них, говорил лишь о тракторе, о том, как пшеница лучше, чем в прошлом году, и о еде, которую надо съесть до того, как исчезнет.
Тонечка плакала, глядя на него, а он ничего не видел. Коля же лишь отводил глаза, когда Тонечка к нему приближалась.
Коленька, говорила я, посмотри на Тоню, она же не сводит от тебя глаз.
Зачем? отвечал он, я её лишь душу рвать не хочу.
Она не могла от него отвести взгляд. И не зря Коля ушёл на фронт, когда Пете было лишь год. Мы прощались с ним, как с родными: на станции стояла я, другие женщины мамы, жёны, любимые и я не могла отпустить его. Его глаза, карие, волосы тёмнорусые, были полны любви, которой не выразить словами.
Я бежала за поездом, как и другие, пока он исчез. Долго ещё смотрела в окно, пока мать Галина не высохла от слёз. Вася не пошёл на фронт, а в больницу записался, справку получив, и всем говорил, что не может воевать.
Коля перед отъездом посадил берёзу у двора: дерево, мол, посажено, дом построен, сын рожден
Вернусь, сказал он, к жене и Пете! Дочку ещё хочу, похожую на тебя! Береги сына и себя, не скучай, ведь скоро вернусь.
И я ждала. Сроки прошли, но я верила, что он вернётся.
Тонечка пошла со мной провожать Колю. У вокзала стояла в стороне, глаза её полны боли, но она не плакала, будто боялась, что её осудят. Мы шли домой молча, каждый думал о своём. За городом, почти у деревни, она упала на колени передо мной.
Прости, соседка, но мужа твоего люблю, без него жить не могу! всхлинула она, заплакав.
А как Василий? спросила я, понимая, что они разные, как лето и зима.
Василий муж. И от него не уйти. Я его вижу лишь в мыслях, а его объятья лишь мучение. Прости, Галя, если можно простить.
Как же простить? Сердце не прикажет! отвечала она.
Я ни разу не глядела в глаза Николаю! Знаю, что любит тебя, сын его жизнь. Хотелось бы знать, что он счастлив. Зачем мне такая беспросветная жизнь? вздыхала она.
Мы плакали вместе, сидели на траве, рыдая, как бабушки. Потом стали ждать писем. Война обошла нашу деревню, и мы ходили в колхоз, садили, пололи, собирали.
Когда должно было прийти письмо от Коли, Тонечка бегала к почте, к старой бабе Вале, которая всю деревню знала своим мешком.
Дайте мне письмо от Коли, хоть подержать! просила Тонечка.
Письма нет, отмахивалась Вала.
Но Тонечка настояла, слёзы блестели, и Вала, с тяжёлой душой, дала ей конверттреугольник. Тонечка прижала его к груди, пока баба Валя уходит.
«Ба, а ты откуда всё знаешь?», спросил я.
Нет, я лишь ощущала, когда письмо должно прийти. Видела всё, даже если не говорила.
И ничего ей не сказала?
В горе места нет для злобы. Всё лишь общее горе война.
Вася стал полицейским, ходил по дворам, ловил людей. Тонечка почти не выходила, стыдило её, будто она призрак. Муж её бил, а она лишь просила прощения. Письма стали её единственной отдушиной.
Прошли недели без писем, я всё ж ждала, хотя знала, что смысла идти на почту нет. Каждый день просыпалась с надеждой, что сегодня придёт весточка.
Петя тогда сказал первые слова: «Папа любит Пете! Папа скоро пришлёт письмо!» И мы ждали, как все тогда.
Вася исчез, когда в село пришли чужие, и никто его не видел. Тонечка осталась одна, часто стояла у калитки, глядя в дорогу.
Тонь, пыталась я разрядить обстановку, что ты там видишь?
Она посмотрела на меня синими глазами, лицо её высохло, как от мороза.
А ты не видишь? спросила она.
Ничего не вижу, Тонь, ответила я.
Вот и я не вижу! Больше ничего не вижу! и снова слёзы.
Однажды в жаркое лето я села под яблонёй во дворе.
Присядь, Галя, сказала Тонечка, и спокойно, будто знала, что будет.
Нет времени, отвечала я, морковку надо прокопать, пока влажно после дождя.
Не будешь её сегодня прокопать, а завтра тоже, вздохнула она, и я села рядом.
В тот момент вошла баба Валя, тяжёлый мешок в руках, словно сто килограмм.
Это тебе, протянула она, «Ваш муж героически погиб». Я прочитала первые строки, а дальше смыли слёзы. Тонечка потеряла сознание, её нашли лишь спустя минуту. Оказалось, она была беременна, когда Вася сбежал.
Три месяца из жизни выпали, будто листопад. Если бы не Тонь, я бы тоже ушла за Колей. Антонина вынуждена была жить, ведь её синеглазая душа не могла покинуть родные берёзы.
Старуха долго смотрела мне в лицо.
Ты на него похож! пробормотала, проведя морщинистой рукой по моим волосам, Спасибо! улыбнулась и пошла в дом.
Я ещё долго брёл по двору, слушая шорох старых берёз, будто слыша шаги той, кто ищет любимого.
Любовь не стареет, подумал я, и никогда не умирает.
Так и закончилась наша память, как тихий шёпот ветра среди берёз, что помнят всё, что было, и хранят в себе синеглазую душу, которую нельзя забыть.
