Схватки начались в четыре утра, когда за окном роддома во Львове валил первый снег.
Устина дышала, как учили на курсах, считала до десяти, и когда боль отступала хоть на секунду, думала не о муже — о том, что завтра, тринадцатого декабря, Роман расписывается с Мариной в загсе на Шевченко.
Девочку взвесили, положили на грудь — три двести, кричала так, что медсестра в соседней палате выглянула из-за двери. Устина смотрела на красное смятое личико и понимала: вот теперь всё закончилось по-настоящему. Развод полгода назад был только бумагой. А это — живое.
Телефон зазвонил, когда дочка уже затихла у груди, причмокивая во сне. Номер Романа. Она чуть не сбросила — рука болела от капельницы, — но подняла.
— Устя, привет, — голос мужа звучал празднично, с эхом, будто он стоял под высокими потолками. — Звоню, чтобы ты не узнала от других. Сегодня у меня свадьба.
За его спиной играла скрипка, кто-то смеялся, звенели бокалы шампанского.
— Поздравляю, — сказала она и посмотрела, как крошечный кулачок дочери сжимает край больничной рубашки.
— Всё та же, холодная. — Он хмыкнул с удовольствием, будто ждал этого полгода. — Марина сказала, тебя надо позвать. Говорит, закрыть гештальт полезно для всех.
Марина. Бывшая администраторша в их автомастерской на Городоцкой. Та, что три года подавала клиентам кофе, записывала машины на ремонт и улыбалась Устине в глаза, пока встречалась с её мужем в квартире на Сихове, которую Роман снимал якобы «для склада запчастей».
— Я только родила, — сказала Устина. — Я никуда не поеду.
Молчание в трубке было другим. Не тем самодовольным, которое он держал обычно перед ударом.
— Что ты сказала? — переспросил Роман.
— Я родила. Три часа назад.
Дыхание на том конце стало рваным, слышным даже через скрипку и смех.
— От кого ребёнок?
Старая Устина, та, что полгода назад тряслась в коридоре суда, слушая, как адвокат мужа называет её «неуравновешенной» и требует переписать мастерскую на Романа целиком, — та Устина умерла где-то между нотариальными конторами и бессонными ночами.
— Возвращайся к невесте, — сказала она.
— Устя. — Голос упал почти до шёпота. — Скажи, что это не мой ребёнок.
Она посмотрела в окно, где снег под фонарём казался живым.
— Ты подписал все бумаги о разводе не глядя, Роман. Ты всегда ненавидел читать детали.
И отключилась.
Полчаса в палате было тихо. Медсестра зашла, измерила давление, сказала, что надо спать. Устя чуть не засмеялась — спать ей советовали всегда после того, как мужчины взрывали её жизнь и уходили, оставляя убирать осколки.
Потом в коридоре загрохотали шаги.
Дверь палаты распахнулась без стука. На пороге стоял Роман — в свадебном костюме, бабочка висела расстёгнутой, лицо белое, будто его только что откачали.
За ним, в подвенечном платье, с дрожащими бриллиантами на шее, застыла Марина.
Роман смотрел на ребёнка. Потом на Устину.
— Ты это подстроила, — выдохнул он.
Устя прижала дочь ближе.
— Нет, — сказала она спокойно. — Это сделал ты.
Он стоял в дверях, и на его лице было не самодовольство, а страх.
— Если это моя дочь, — заговорил он быстро, цепляясь за край кровати, — я должен быть в документах. Я имею право.
— На что именно право, Роман? — Устя подвинула к себе папку, которую медсестра принесла вместе с выпиской — там уже лежало свидетельство о рождении, заполненное по новым правилам, в графе «отец» — прочерк, потому что при разводе она сама отказалась указывать его и была в своём праве как мать, не состоящая в браке на момент рождения. — Ты хочешь имя в документе — подавай на установление отцовства через суд. Экспертиза, алименты, всё официально. Готов начинать сейчас, в костюме?
Марина у дверей дёрнула его за рукав.
— Рома, нас ждут гости…
Он не обернулся. Смотрел на дочь, которая открыла глаз и тут же снова уснула, будто этот мужчина был ей совершенно не интересен.
— Я тебе дам денег, — сказал он глухо. — Сколько надо, только не тащи меня в суды, не позорь перед…
— Перед кем? — Устина почувствовала, что улыбается не из вежливости. — Перед твоей невестой, которая три года носила мне кофе с двумя сахара, пока спала с тобой в квартире, за которую ты платил деньгами, которых у нас якобы «больше не было»?
Марина побледнела так, что бриллианты на шее задрожали заметней прежнего.
— Я возьму то, что моё по праву, — сказала Устина. — Мастерскую на Городоцкой ты записал только на себя через подставного учредителя за два месяца до развода — это я нашла, когда готовила документы для юриста. Договор о совместной собственности у меня, оценка сделана, разница — четыре миллиона двести тысяч гривен. Юрист подаёт иск в понедельник, независимо от того, женишься ты сегодня или нет.
— Устя, у меня через двадцать минут венчание…
— Тогда иди. — Она кивнула на дверь. — Никто тебя не держит.
Он не двинулся. Смотрел на дочь ещё секунду, потом на Устину — и в этом было что-то похожее на человека, который понял, что потерял нечто, чего не замечал, пока оно было рядом.
— Как ты её назвала? — спросил он тихо.
— Устина. В честь меня.
Он коротко кивнул, повернулся и вышел. В коридоре Марина что-то быстро говорила ему, он не отвечал.
Через три недели, когда Устя забрала иск из почтового ящика с печатью суда и выписку по новому счёту мастерской — уже переоформленному на её имя после мирового соглашения, — она сложила бумаги в ту же папку, в которой когда-то лежало свидетельство о браке. Папка была та же. Содержимое — другое.
Роман прислал одно сообщение: «Поздравляю с победой». Она не ответила.
Дочь спала в коляске у окна, где снег уже сошёл, и весеннее солнце ложилось на пол полосами. Устина заварила кофе — себе, без сахара — и первый раз за полгода выпила его, никуда не торопясь.
