Я, патронажная сестра из львовской клиники «Сана», пришла к ним на второй день после выписки. Адрес запомнила сразу: старый дом на Пасечной, в подъезде пахло воском для полов и свежей выпечкой. Дверь открыла незнакомая женщина в фартуке поверх домашнего платья — позже выяснилось, сестра мужа, Ирина. За её спиной гремели детские голоса, а из кухни тянуло копчёной паприкой и горкой немытых тарелок.
— Ой, медсестра? Проходите, она в спальне, — кивнула Ирина, даже не спросив имени. — Я сейчас, только руки вытру.
Я сняла уличные туфли в прихожей, где на банкетке громоздились пакеты с гостинцами, и двинулась по коридору. На полпути меня остановил голос — резкий, с той особенной хозяйской интонацией, от которой у по-настоящему уставших людей опускаются плечи.
— Ты вообще слышишь меня? Снимай свои швы и шагом марш к плите! Ирина с малыми три часа тряслись из Стрыя, я не собираюсь кормить их бутербродами!
Я застыла. Дверь спальни была приоткрыта, в щели виднелся угол двуспальной кровати, край белого одеяла и мужская рука, буквально сдёргивающая это одеяло на пол. Женский голос — слабый, с хрипотцой — попытался что-то возразить про боль и про то, что врач запретил даже сидеть, но мужчина оборвал её на полуслове:
— Не драматизируй. У тебя просто швы, а не перелом хребта.
В этот самый момент хлопнула входная дверь — кто-то вошёл без звонка, видимо, открыл своим ключом. Я обернулась и увидела пожилую женщину в сером пальто. В одной руке она держала бумажный пакет с логотипом аптеки «Подорожник», другой торопливо стаскивала шарф. Глаза её, ещё не привыкшие к полумраку коридора, пробежали по мне, по приоткрытой двери, и вдруг в них мелькнуло то особое, почти звериное, что бывает у матерей, когда им не нужно задавать вопросы: они уже всё поняли.
Пакет упал на паркет. Пузырьки с каплями и блистеры анальгина веером разлетелись по коридору. Женщина даже не взглянула на них. Она шагнула в спальню — мимо меня, очень спокойно, будто выполняла рутинную процедуру, — и произнесла ровно ту фразу, после которой я ещё долго стояла, боясь пошевелиться:
— Выйди отсюда, пока я не забыла, что работала медсестрой, и не вспомнила, что я её мать.
Мужчина — Тарас, как я потом узнала, — развернулся на звук. Рот его ещё был открыт для какой-то возмущённой реплики, но, видно, глаза матери моей пациентки, Людмилы Ивановны, сказали ему больше, чем любые слова. Он как-то боком, задев плечом дверной косяк, выбрался в коридор и исчез где-то на кухне. Сразу послышался шёпот Ирины, потом звяканье посуды и через пять минут — хлопок входной двери уже для всех гостей разом.
Меня заметили не сразу. Я стояла спиной к стене, старательно изучая плакат с Кобзарём в рамочке. Из спальни доносился тихий разговор: дочь пыталась объяснить, что «это он не со зла, просто закрутился», а мать сухо отвечала, что закрутиться можно только в одном месте, и туда она ему помогла бы добраться бесплатно. Процокала секундная стрелка на моих наручных часах. Потом Людмила Ивановна выглянула в коридор:
— А вы, прошу, — медсестра? Заходьте. Только дайте ей ещё минут пять, Оксанка как осиновый лист.
Я зашла. В спальне на узкой подушке лежала женщина лет тридцати пяти, очень бледная, с влажным лбом и свежей повязкой, уходящей под ночную сорочку. Оксана. На тумбочке я заметила выписку из Львовской городской больницы №4, и в графе «рекомендации» чёрным по белому — абсолютный постельный режим на четырнадцать дней, никаких вертикальных нагрузок. Швы снимать только через неделю.
Я сделала перевязку молча. Людмила Ивановна стояла рядом и подавала мне то флакон, то салфетки, то полотенце. Она пахла нафтизином и старой шерстью, и у неё дрожали пальцы — но не от слабости, а от едва сдерживаемой решимости. В тот день я ушла, услышав напоследок, как мать спокойно говорит дочери: «Отдыхай, я сама всё решу».
Через день я пришла снова. В квартире пахло теплом и куриным бульоном. Ирина с детьми и мужем ночевали у родни во Львове и съехали тем же вечером — так сказала Людмила Ивановна. Тараса не было. Его щётка и бритва исчезли из ванной, а на зеркале красовалась записка, приклеенная скотчем: «Позвони, когда одумаешься». Записка провисела до моего следующего визита, а потом её сняли и выбросили в мусорное ведро — я заметила её там, когда мыла руки.
На пятый день Оксана впервые сидела в кресле у окна. Швы ещё держали спину в натянутом безмолвии, но руки у неё больше не дрожали. Я пришла смазывать рубец антисептиком и застала её с ноутбуком на коленях и телефоном в ладони. Напротив стояла Людмила Ивановна с чашкой чая и смотрела не на дочь, а в пол, словно помогала не словом, а присутствием.
— Алло? Да, это я, Оксана Яворская, — чётко произнесла пациентка в трубку. — Общий счёт в Привате, доступ у меня и у мужа. Да. Сто двадцать тысяч гривен, вся сумма. Переведите, пожалуйста, на счёт матери — Людмилы Ивановны Коваль.
Она продиктовала номер карты, дождалась подтверждения и, услышав «операция выполнена», нажала отбой. Рука с телефоном легла на подлокотник — не победно, а так, как кладут инструмент, когда работа завершена.
— Тарас скоро узнает, — заметила Людмила Ивановна, не меняя тона.
— Через пару минут получит смс от банка, — кивнула Оксана. — Это мои отложенные за пять лет «на себя» и ещё часть компенсации за операцию. Мы копили вместе, но на лечение он не дал ни копейки. Теперь эти деньги лечат.
Я капнула антисептик на салфетку и аккуратно промокнула шов. В коридоре было тихо, только за окном прозвенел трамвай седьмого маршрута — здесь, на Пасечной, они гремят особенно гулко.
Через двадцать минут, когда я уже упаковывала бинты в сумку, домофон разразился длинной требовательной трелью. Людмила Ивановна подошла к трубке, выслушала с полминуты, потом нажала кнопку блокировки и сказала, не оборачиваясь:
— Оксана, там твой бывший. Говорит, я украла деньги, а ты ненормальная.
— Пусть стоит, — отозвалась Оксана. Она уже снова смотрела в ноутбук, заполняя какое-то заявление на сайте. — В подъезде два его чемодана, в синем паспорт и водительские права. Он их час назад сам выставил у лифта, когда понял, что я не открываю. Так что пусть подышит воздухом.
Я накинула пальто, попрощалась и вышла из квартиры. В подъездной нише у лифта действительно стояли два потрёпанных чемодана с бирками «Львів — Стрый», а на лестничном пролёте, уперевшись ладонями в перила и глядя на закрытую металлическую дверь, переминался человек в расстёгнутой куртке. Он не кричал — просто тяжело дышал, как после бега. Я спустилась мимо, густо пахнущего холодным потом и чужим недоумением, и впервые за много лет не обернулась на лестнице.
За окном тренькнул очередной трамвай, а в кармане завибрировал телефон — диспансер вызывал на новый адрес.
