Меня зовут Артур, мне тридцать четыре, и я вырос на два дома — если можно так сказать про мальчика, у которого дом всегда был только один. Родился я в Одессе, а первые пять лет прожил у бабушки Веры в Килии, пока мама пыталась устроиться в Черновцах с новым мужем. Меня и младшего брата Дениса она забрала к себе, когда мне было семь. Я до сих пор помню, как стоял на перроне и не понимал, кто эта женщина, которая идёт мне навстречу с раскрытыми руками. Три года без матери — и её лицо стёрлось из памяти совсем.
Первые месяцы в Черновцах были адом не из-за чужого города, а из-за отчима. Его звали Игорь, он работал на СТО, руки у него были всегда в мазуте, и эти же руки он поднимал на нас с братом за любую мелочь — за разбитую чашку, за плохую оценку, за то, что мы просто были в комнате. Мама делала вид, что не замечает. А может, и правда не замечала — тогда она много работала на рынке, торговала текстилем, приходила домой уже никакая.
Спасением стала бабушка. Через год после нас она тоже перебралась из Килии — поближе к дочери и внукам, сняла комнату в старом доме на улице Руська, минут двадцать пешком от нас. Пахло у неё в подъезде сыростью и кошками, на окне всегда стояла банка с закаткой, а по вечерам из соседской квартиры доносился звук программы "Подробности" — бабушка их не пропускала, хоть и жаловалась потом, что "одни новости, а толку никакого".
Когда Игорь распускал руки или когда с мамой случалась очередная ссора, я срывался и бежал к бабушке. У неё всегда было тихо, пахло борщом или тушёной капустой, и она никогда не спрашивала лишнего — просто ставила тарелку и слушала, как я рассказываю про школу, про пацанов с района, про то, что снова получил тройку по алгебре. Она научила меня варить настоящий украинский борщ с пампушками и делать домашнюю аджику из перца, которую я до сих пор кручу каждую осень — рецепт записан у меня в блокноте её почерком, чернила уже почти выцвели.
Денис в те годы держался тише меня, но я видел, как он сжимается, когда Игорь заходил в комнату. Однажды отчим ударил его так, что треснула губа, и я впервые в жизни встал между ними — мне было тринадцать, ему в два раза больше. Меня отбросило к стене. Той же ночью я собрал рюкзак и ушёл к бабушке — насовсем, как мне тогда казалось. Она приняла меня без единого вопроса, постелила на раскладушке в кухне и сказала только: "Поживи тут, пока не разберётесь".
Прожил я у неё почти год. Мама приходила, плакала, обещала, что поговорит с Игорем. Ничего не менялось. А потом Игорь просто исчез — то ли ушёл сам, то ли мама наконец нашла в себе силы его выставить. Я так и не узнал точно, она не любила об этом говорить. Мы с Денисом вернулись домой, но дорога к бабушке никуда не делась — я ходил к ней и подростком, и студентом, когда учился на автомеханика в черновицком колледже.
Пятнадцать лет назад я познакомился с Оксаной — сейчас она моя жена. На пятую годовщину мы поехали в Грецию, на Крит. В маленькой лавке в Ретимно я купил вазу — расписную, с синим орнаментом, отдал за неё сорок евро, торговался минут десять, гордился покупкой как ребёнок. Вышел из магазина, сделал буквально три шага — и ваза выскользнула из рук. Разбилась вдребезги на раскалённой брусчатке. Я стоял и не мог понять, что произошло — руки были сухие, я держал её крепко, я это помню совершенно точно.
Весь тот день меня не отпускало чувство, будто что-то случилось. Не мог объяснить словами — просто тревога, которая сидела где-то под ребрами и не проходила ни на пляже, ни в самолёте домой. В аэропорту Черновцов нас встречал Денис. Он подошёл, взял мою сумку с ленты — и не сразу сказал. А потом сказал: бабушки больше нет. Инсульт, три дня назад, пока мы были в перелёте туда.
Хоронили её на девятый день после Пасхи, дожди тогда лили каждый день, а на её могиле мы посадили куст сирени — она всегда говорила, что сирень пахнет так, как должен пахнуть май.
Прошло больше десяти лет. Я до сих пор кручу аджику по её рецепту каждую осень — банок на сорок, раздаю соседям и родне. В прошлом году, разбирая старый сарай при продаже дома в Килии — того самого, откуда бабушка когда-то уехала — мы нашли жестяную коробку с письмами. Оказалось, она писала маме каждый месяц все те годы, что мы жили порознь, и в каждом письме одна и та же строчка: "Пришли детей на выходные, я соскучилась". Мама так и не показала мне эти письма при жизни бабушки — говорила, боялась, что я упрекну её за те годы молчания. Я не упрекнул. Просто оставил себе одно письмо — то, где бабушка писала про меня: "Артурчик крепкий, из него толк будет". Остальные вернул маме — пусть хранит.
