Оксана сидела на заднем сиденье такси и сжимала телефон так, что немели пальцы. Администратор хореографической школы на другом конце провода говорила быстро, сбивчиво, и из этого потока можно было разобрать только одно — Виктор Степанович снова ворвался в зал. На этот раз не просто орал, а тащил Марка за рукав худи в раздевалку.
— Он забрал его! — голос девушки сорвался на крик. — Сказал, что пацану нечего скакать в трико, что он ему место в нормальном зале нашёл!
Оксана набрала номер свекра. Телефон гудел долго. Потом сбросилось. Она набрала ещё раз. И ещё.
— Да не трогай ты меня, пусть попрыгает! — рявкнул он вместо приветствия.
— Где Марк? Виктор Степанович, я из школы вылетела, я тебя найду. Ты куда его повёз?
— Там ему не место! — старик закашлялся, было слышно, как хлопает дверь машины. — Мой сын в окопах не для того сидит, чтобы его дитё в колготках перед публикой вертелось! Я из него мужика сделаю.
— Отец, ты что несёшь?! Тарас сам эту школу выбирал! Мы вместе выбирали!
— Скажешь это Тарасу, когда он приедет! А я пока внука сам воспитаю!
И сбросил.
Такси летело через Львов. Мокрые каштаны на проспекте Свободы, трамвайные рельсы, блестящие после дождя, реклама кофейни «Копальня кави» на вывеске, мимо — старый кованый фонарь, возле которого бабка торговала подснежниками. Оксана не замечала ничего. Она звонила всем подряд: в школу, в полицию, соседке, которая видела, как дед сажал Марка в старенький «Ланос» с липкой от скотча фарой.
— Он в промзону поехал, в сторону Левандовки, — сказала соседка. — Я слышала, он кричал что-то про «Удар» и про бокс. У него там знакомый тренер.
Оксана закрыла глаза. Перед внутренним взором встал подвал. Сырой, с тяжёлым запахом старых матов, с облупленной известью и вывеской, на которой отвалилась буква «д». Она не была там ни разу, но успела нагуглить адрес за время, пока такси выруливало с проспекта на Городоцкую.
— Быстрее, — попросила она водителя. — У меня там ребёнок.
— Я до девяти должен смену сдать, — отозвался тот, но нажал на газ, обходя разбитую «Атланту».
В зале пахло кислым и железом. Оксана влетела в подвал, споткнувшись о порог, и увидела, как дед силой тянет Марка к рингу. Мальчик упирался, цеплялся за стойку, худые пальцы побелели от напряжения. На полу валялся чехол с балетками — старик закинул его в угол, как мусор.
— Пусти! — крикнула Оксана. — Ты совсем из ума выжил?!
Дед обернулся. Лицо его, с серой щетиной и синими прожилками на носу, было чужим. Глаза налиты непроходимым, глухим упрямством.
— Я твоего мужа вырастил! — рявкнул он. — И из этого сделаю человека! А то бабы из него девку сделали, платочком машут!
— У него слух идеальный, — Оксана прижимала к себе сына, чувствуя, как дрожат его плечи. — У него данные, он три года занимается. А ты его справку с врачом порвал? Ты знаешь, что после растяжения без допуска нельзя?
— Мне твой допуск покою не даёт! Пусть пару раз пропустит, сразу дурь из головы вылетит!
Тут из-за дальней груши вынырнул тренер. Коренастый, с татуировкой на предплечье и секундомером на шнурке. Оксана не знала его, но сразу поняла — Орест. Тот самый, которого дед называл «Вадимычем» в разговорах. Только имени Орест у него, выходит, не было.
— Степаныч, ты чего разбушевался? — тренер снял секундомер, сунул в карман. — Ребёнок в слезах, без формы. Я так не работаю.
— Ты мне должен! — дед ткнул в него пальцем. — Я тебе сколько раз на свадьбу твою бабла давал? Забери его в группу. Пусть хоть грушу побьёт. За это я тебе нормально заплачу.
— Не надо мне твоих денег, — Орест брезгливо отодвинул смятую купюру, которую старик швырнул на стойку. — Мальчик танцует. Я видел его прошлогодний номер, мне сестра скидывала. Отстань от него.
— Что-о?! — взвился дед. — Ты тоже туда же?! Да вы все сговорились!
— Старик, — Орест сложил руки на груди. — Я с девяти лет в хореографию ходил. Два года. Пока отец не сломал мне рёбра за «девчачье занятие». Теперь я тут учу пацанов, у которых с координацией беда, и половину времени объясняю родителям, что бокс без растяжки — это мешок с картошкой. Ты парню суставы сейчас ломаешь своим упрямством. Понял?
Дед оторопел. Оксана впервые видела, как у него дрогнула нижняя губа. Но он быстро перевёл стрелку:
— Ты кто такой, чтобы мне указывать? Я его дед!
— А я его мать, — Оксана достала телефон. — И сейчас мы позвоним его отцу. Пусть он сам тебе скажет.
Она набрала номер мужа. Гудки шли долго. Тарас ответил с третьего, голос был глухой, с помехами.
— Алло, Настя? Что случилось? Мне из школы звонили.
— Сынок! — заорал дед, хватая телефон у Оксаны. — Ты меня слышишь?! Я забрал пацана! Привёл в зал. А твоя… твоя жена тут истерику устроила! Скажи ей!
В трубке стало тихо. Только далёкий гул, будто ветер.
— Батя, — голос Тараса прозвучал устало, с хрипотцой. — Ты опять за своё?
— Сынок, я для тебя же стараюсь! Ты на фронте! Чтобы твой сын в трусах перед всей больницей скакал, пока ты там кровь проливаешь?!
— Отец, — Тарас говорил теперь медленно, выделяя каждое слово. — Я здесь уже полтора года. Я вижу, как люди на куски разлетаются из-за таких, как ты. Которые знают, как правильно. Которые решают за других. Я не для того здесь стою, чтобы мой сын стал боксёрской грушей. Я здесь для того, чтобы у него был выбор. И если Марк хочет танцевать — он будет танцевать.
— Сынок, но это же… стыдно.
— Стыдно — это когда взрослый мужик вырывает ребёнка из школы и тащит его в подвал. Ты меня слышишь? Я не для того подписывал договор с хореографической студией, чтобы ты мои документы рвал. Если ты ещё раз прикоснёшься к Марку или к его школе, если ты ещё раз явишься туда без приглашения — ты мне больше не отец.
Дед молчал. Оксана видела, как он переступает с ноги на ногу, как старые ботинки на липучках скрипят по бетонному полу. В зале стало тихо. Даже подростки на дальнем ринге перестали лупить по груше. Только слышно было, как вентилятор над входом гудит.
— Настя, — в трубке вновь голос Тараса. — Забери сына и иди домой. Марк, ты меня слышишь?
Марк поднял голову. В его глазах ещё стояли слёзы, но скулы уже закаменели.
— Слышу, пап.
— Занимайся. У тебя через месяц выступление. Я хочу получить запись. Понял?
— Да.
Оксана взяла сына за руку. Перед уходом она обернулась к свекру. Тот стоял посреди зала, как выброшенный на берег. Потом неожиданно спросил — тихо, почти шёпотом:
— А куда ты ключ от моей квартиры дела?
Оксана расстегнула внутренний карман сумки. Достала старый пожелтевший брелок с львовским гербом — ключ от их новостройки на Любомира Гузара. Молча подошла к стойке, положила ключ на край, накрыла ладонью. Потом сжала пальцы и резко провернула.
Пластик хрустнул. Ключ сломался пополам.
— Этот ключ был у вас одиннадцать лет, — сказала она, и голос её не дрожал. — Ровно столько вы заходили к нам без стука. Всё, Виктор Степанович. Теперь будет иначе.
Дед смотрел на обломки, не в силах поверить. В его руках осталась только зазубренная половинка. Он разжал ладонь, поднёс к глазам.
— Ты… ты не имеешь права…
— Я — его мать. Имею.
Она вывела Марка из подвала. На улице всё ещё моросило, и мокрый асфальт отражал жёлтые фонари. В луже у входа плавал окурок. Оксана не оборачивалась. Марк тоже.
Вечером в танцевальной школе пахло канифолью и ещё чем-то тёплым, как будто свежевыстиранной тканью. Оксана сидела в фойе, листала ленту в телефоне, не видя ни одного поста. Рядом сопел Марк, переобуваясь в балетки. Его педагог, сухонькая седая женщина с пучком на затылке, стояла у окна и негромко говорила про то, как завтра они с группой отработают «Вальс цветов» к отчётному концерту.
В дверном проёме показался Виктор Степанович. Оксана не повернула головы. Мальчик замер, не донеся шнурок до крючка.
Старик подошёл неуверенно. В руках у него был пакет из спортивного магазина. Он поставил его на лавку рядом с Марком. Не смотря в глаза невестке, буркнул:
— Продавец сказал, эти лучшие. Чтобы ноги не стёр.
Марк опустил руку в пакет. Вытащил коробку. Внутри лежали кожаные балетки, мягкие, сливочного цвета, с подкладкой из тонкой замши.
— Дедушка…
— Ничего не говори, — старик поправил воротник старой куртки, из которой пахло нафталином и табаком. — Отец твой мне ещё кое-что сказал по телефону, когда вы ушли. Что в следующем месяце у тебя концерт. И если меня не будет в первом ряду с цветами, он со мной разговаривать перестанет. Так что я приду.
Он сунул руку в карман. Достал те самые обломки ключа. Подержал на ладони, как будто взвешивал. Потом положил их рядом с пакетом.
— Это ты оставь себе. На память, что ли. Или выбрось. Мне не нужно. Я как-нибудь научусь звонить в дверь.
И развернулся. Пошёл к выходу, тяжёлым шагом старого человека, которому вдруг стало некуда спешить. У самых дверей он на секунду замер, посмотрел на запотевшее стекло, из-за которого уже горел свет в хореографическом зале. Потом вышел на улицу, под дождь.
Оксана сидела неподвижно. Марк держал в руках новые балетки. В фойе было тихо. За окном скрипнул по мокрому асфальту отъезжающий трамвай номер три.
И тогда она встала. Подошла к двери, сняла с вешалки свою куртку, набросила на плечи.
— Я сейчас, — бросила сыну.
Вышла на крыльцо. Виктор Степанович уходил в сторону остановки, ссутулившись под моросящим дождём.
— Подождите! — окликнула Оксана.
Старик остановился. Оксана подошла и поравнялась с ним. Оба стояли под фонарём, и свет падал на их лица.
— Завтра у Марка генеральный прогон, — сказала она. — В шесть. Пропустят без пропуска, я скажу на вахте. Приходите. Только без криков.
Виктор Степанович долго молчал. Потом кивнул. Из его глаз текло — то ли дождь, то ли что-то ещё. Он ничего не ответил. Просто побрёл дальше к остановке, сжимая в кулаке старую, ненужную уже половинку ключа.
А Оксана вернулась в фойе и села рядом с сыном. Марк уже надел новые балетки и тихонько выстукивал носком по полу какую-то только ему слышимую мелодию.
— Мам, а дедушка правда придёт?
— Придёт, — сказала она. — Ему теперь идти, кроме как к нам, всё равно некуда.
