В Сумах, на улице Садовой, баба Настя три дня варила холодец, пекла паску и красила яйца луковой шелухой — для двенадцати человек. На Пасху.
Я приехала из Киева последней маршруткой, в десять вечера. Дом стоял тёмный, только в кухне горела лампочка над столом. Калитка скрипнула так же, как скрипела всю мою жизнь — отец всё обещал смазать петли и так и не успел.
Баба Настя сидела у стола. Одна. Перед ней — двенадцать тарелок, двенадцать салфеток, сложенных треугольником, двенадцать яиц в плетёной корзинке. Паска стояла посередине, нарезанная уже на кусочки — для гостей, которых так и не было.
Я сбросила куртку на лавку, подошла.
— Бабуль…
Она поднялась не сразу, пальцы её всё ещё лежали на краю скатерти, будто она боялась отпустить стол раньше времени. Потом встала и взяла моё лицо в ладони. Руки у неё подрагивали — так бывало только тогда, когда баба Настя сильно нервничала, я помнила эту особенность с детства.
— Приехала, доця…
Я обняла её и почувствовала запах: лук, воск от свечи, старое шерстяное платье. Прижалась и не могла ничего сказать.
— Прости, что так вышло, — выговорила наконец.
Она отступила на шаг, вытерла глаза краем передника:
— Садись давай. Всё остынет.
Я посмотрела на тарелки.
— Бабуль, зачем ты накрывала на всех, если знала — никто не приедет?
Она начала собирать со скатерти невидимые крошки, хотя стол был чист — просто чтобы занять руки.
— Если б я поставила только две тарелки — себе и тебе — это значило бы, что я первая сдалась.
У меня внутри что-то оборвалось.
— Три дня готовила не потому, что голодная. Готовила, чтобы верить — мы ещё семья.
Я взглянула на телефон, что лежал рядом с её тарелкой, экраном вверх.
— Ты ждала звонка?
— Как машина на улице загудит — думаю, может, кто передумал, — ответила она, не поднимая глаз от скатерти.
Я прикрыла глаза и вспомнила все отписки из семейного чата за последнюю неделю. Тётя Люда: «может, летом заедем». Дядя Витя: «в этом году никак, работа». Двоюродный брат Серёжа: «дорога дальняя, бензин дорогой». Каждый думал — его отсутствие ничего не изменит. А сложив все отговорки вместе, они оставили бабу Настю одну за столом на двенадцать человек.
Я взяла телефон. Открыла семейный чат. Ничего не написала, никого не упрекнула. Просто включила видео. Провела камерой по накрытому столу — по десяти нетронутым тарелкам, по разрезанной паске, по яйцам в корзинке. В конце задержала кадр на бабе Насте, которая расправляла треугольник салфетки, не замечая, что расправляет его уже третий раз подряд.
Отправила видео без единого слова.
Минут пять никто не отвечал. Потом посыпались сообщения.
«Простите…»
«Завтра приедем.»
«Виноваты.»
Позвонил дядя Витя. Голос сел, как при сильной простуде.
— Скажи маме — приедем все. На этот раз точно.
Бабе я ничего не сказала. Хотела сделать сюрприз.
Утром под окнами загудела машина. Баба Настя глянула в окно — так же, как весь прошлый день. Только теперь машина остановилась у калитки.
Вышли двоюродные сёстры. За ними тётя Люда. Потом дядя Витя с новой коробкой конфет из киевского супермаркета — будто это могло что-то исправить. За несколько минут двор наполнился детским криком, смехом, топотом.
Баба Настя вышла на крыльцо, прижав ладони ко рту. Плечи у неё тряслись, но теперь она смеялась между всхлипами, и это были совсем другие слёзы.
Мы раздвинули стол, принесли ещё один из кухни — так всегда делал дед, когда гостей было больше, чем стульев. И, как назло, стульев снова не хватило — пришлось тащить две садовые лавки прямо из сарая.
Дети развернули сложенные треугольником салфетки веером, разрисовали ими стол. Баба Настя ругала их, смеясь — точно так же, как ругала когда-то нас.
Перед тем как мне ехать на вокзал, она остановила меня у калитки. Сунула в руки паску, завёрнутую в вышитое полотенце.
— Бабуль, теперь уж меня этой историей не разжалобишь, — засмеялась я.
Она погладила меня по щеке.
— Да не разжалобить тебя хочу, доця. Просто пока есть силы — буду откладывать кусок паски для тех, кого жду. Знаю — вы вернётесь.
С той Пасхи я не пропустила ни одного её застолья. И каждый раз, когда вижу, как она пересчитывает тарелки на столе — одну, вторую, третью, — достаю из сумки телефон и звоню тёте Люде первой, не дожидаясь напоминаний.
