Труба Павла и восемь минут до позора
Мне пятьдесят один, и двадцать три года я дую в трубу в оркестре районного Дома культуры в Немирове. Первую трубу, между прочим — не абы что. И вот вам вопрос: кто из читателей хоть раз стоял за пультом, когда от одного твоего сигнала зависит зарплата двадцати человек? А я стоял. В тот вечер, когда играли на свадьбе дочки председателя общины, и я, Павло Гнатюк, оказался тем самым «злодеем», из-за которого потом полгорода на меня плевало.
Расскажу, как оно было на самом деле, а не как это потом разнесли по всей округе кумушки с лавочки у сельсовета.
За сорок минут до выхода мне позвонил секретарь районной администрации — не сам мэр, заметьте, а секретарь, — и сказал прямым текстом: комиссия из области сидит в зале, от их оценки зависит, останемся ли мы «народным коллективом», а без этого звания с января ставки режут вдвое. Двадцать человек. У Сашка с тромбоном трое детей и ипотека за квартиру в Виннице, которую он платит уже семь лет. У малого Богдана мать одна поднимает, и без общежития при музучилище парню просто некуда будет податься — вернётся в село пасти коров, и на этом его музыка закончится.
Я не хотел, чтобы Ярина прятала лицо, поверьте. Я хотел, чтобы у Сашка и Богдана осталась работа. Вот и вся моя подлость.
Когда я в тот вечер за кулисами схватил Ростислава Михайловича Гальчука — руководителя нашего оркестра, между прочим, моего учителя ещё с музучилища, — за лацкан пиджака, у меня в кармане уже лежала бумажка от секретаря администрации с прямой цитатой: «Если девушка с ожогами выйдет на сцену открыто — категорию снимут». Не я это придумал. Я просто оказался тем, кому пришлось это сказать вслух.
— Пусть накрасится или пусть уходит из оркестра на сегодня, — сказал я ему. Грубо, да. И сейчас, произнося эти слова заново, чувствую тот же стыд, что и в ту минуту.
Ярине двадцать один. Три года назад её задело металлическим кожухом старой сеялки на отцовском подворье в Немировском районе — отец её, кузнец, до сих пор бесплатно чинит нам отопление в Доме культуры, и я ему по гроб жизни обязан за это. Левая сторона лица у девочки — сплошные рубцы от виска до подбородка. Играет она на валторне так, что у меня, старого трубача, мурашки по спине идут при каждой репетиции. Лучше, честно говоря, чем половина выпускников консерватории.
Но вот что никто не видел, кроме меня: я в тот вечер видел не только зал с чиновниками. Я видел свою собственную дочь, которая учится на первом курсе музучилища во Львове на бюджете именно потому, что у нас в оркестре есть ставки и стипендиальный фонд от муниципалитета. Если категорию снимут — фонд закроют первым. Так что когда я толкнул Ростислава Михайловича в плечо и сказал про восемь минут — я не о своей трубе думал. Я думал о своей Настуне, которая через два года заканчивает и должна ещё год доучиться.
Я стоял за пультом первой трубы, когда Ярина вышла на сцену с фатой, опущенной на лицо, как и придумал Ростислав Михайлович. И я, честно, выдохнул — думал, пронесло. А потом гирлянда из искусственных цветов зацепила венок, шпильки выскользнули, и фата упала прямо на дощатый пол сцены под ноги Ярине.
Вот тут у меня труба и дала петуха. Не от злости — от ужаса. Я сидел и видел, как женщина из областной комиссии, та, в очках, с высокой причёской, подалась вперёд в своём кресле, и думал: всё, конец, сейчас снимут категорию прямо здесь, у меня на глазах, и Настуня останется без стипендии.
А Ростислав Михайлович развернулся к оркестру и рубанул палочкой — форте, тутти. И велел Ярине играть.
Я не сразу понял, что происходит. У меня труба ещё дрожала в руках. А потом валторна Ярины взяла такую ноту, что у меня волосы на затылке зашевелились — и я, двадцать три года простоявший за этим пультом, вдруг понял: это не позор. Это то самое, ради чего вообще стоит играть в оркестре. Я поднял трубу и заиграл вместе со всеми, уже не думая о комиссии, о категории, о Настуне даже — просто заиграл, потому что музыка была настоящая.
После того как отгремели аплодисменты и зал повалил на выход, мне позвонил сам мэр — уже не через секретаря. Голос ледяной: «Самодеятельность на сцене мне не нужна, увольняй Гальчука». Я как директор Дома культуры сам вписывал этот приказ в трудовую книжку Ростислава Михайловича — с таким чувством, будто подписываю себе приговор, потому что после этого весь оркестр смотрел на меня как на палача. А я всего лишь передавал слово сверху. Так у нас в районе заведено: кто озвучил приказ, тот и виноват, а кто его подписал — тот в тени. Только в моём случае озвучил и подписал был один и тот же человек, и спрятаться мне было некуда.
Три дня спустя в Доме культуры было пусто, отопление стояло на минимуме, потому что кузнец, отец Ярины, перестал приходить чинить котёл. Я сидел в своём кабинете — том самом, куда до этого заходил Ростислав Михайлович со своими нотами, — и смотрел на список: восемнадцать человек написали заявления об уходе следом за ним и Яриной. Остались я, два барабанщика пенсионного возраста и струнный квартет, который вообще к духовому оркестру отношения не имел.
Категорию нам, кстати, всё равно не срезали. Наоборот — через неделю областная комиссия прислала официальное письмо с рекомендацией к присвоению более высокого статуса, с личной подписью председательницы жюри, той самой женщины в очках, которая оказалась ректором Львовской консерватории. В письме отдельной строкой стояло: «Момент, когда солистка продолжила выступление после падения фаты, — редкий по силе пример артистической стойкости». Тот самый момент, из-за которого мэр орал про самодеятельность, комиссия назвала лучшим номером вечера. Только присваивать статус было уже некому: оркестра как коллектива фактически не осталось.
Через месяц после увольнения Ростислава Михайловича секретарь администрации, тот же, что звонил мне перед концертом, заглянул как-то вечером в Дом культуры за какой-то своей справкой и, пока я искал печать, обронил между делом: мэр велел убрать Гальчука ещё за неделю до концерта, потому что тот отказался бесплатно отдать зал под закрытый вечер для депутата. Фата на сцене подвернулась просто удобным поводом. Я слушал и чувствовал, как у меня в груди становится ещё тяжелее, а не легче — я толкал Ростислава Михайловича на подлость ради угрозы, которой на самом деле не было. Категорию никто снимать не собирался. Я просто испугался раньше, чем спросил.
Две недели спустя я поехал во Львов — сам, без звонка, без приглашения. Нашёл Ростислава Михайловича в общежитии консерватории, где им с музыкантами выделили комнаты на время стажировки. Ярина открыла дверь — без фаты, без грима, лицо открыто, и ничуть не удивилась, увидев меня на пороге.
Я сказал то, что должен был сказать ещё за кулисами в тот вечер: что был неправ, что испугался угрозы, которую даже не проверил, что прикрывался чужим приказом вместо того, чтобы отказаться его выполнять, и что моя дочь Настуня простила бы мне потерянную стипендию куда легче, чем я сам себе прощу тот вечер. Ростислав Михайлович выслушал, пожал мне руку и сказал только одно: возвращайся домой, отопи Дом культуры, пока трубы не полопались, — оркестру ещё пригодится здание, когда контракт со Львовом закончится.
Контракт закончился в феврале. Я в тот день с утра возился в подвале Дома культуры с котлом — старым, капризным, который без кузнеца полгода кашлял и гас через день. Наладил кое-как, поднялся наверх погреться у батареи — и услышал сверху, из пустого зала, одну ноту. Валторна. Взяли её несмело, оборвали, взяли снова, уже увереннее.
Я поднялся по лестнице. В дверях зала стоял кузнец с ящиком инструментов — пришёл проверить, как я справился с котлом, — и молча кивнул мне на сцену. Там, в пальто, не сняв ещё шапки с дороги, стояла Ярина и разыгрывалась перед пустыми рядами кресел. Рядом с ней у пюпитра раскладывал ноты Ростислав Михайлович.
Он поднял на меня глаза и просто сказал:
— Труба у тебя ещё держит строй, Павло? Через месяц отчётный концерт, а Сашко с тромбоном звонил вчера — вернётся, если ты за пультом.
Я снял с гвоздя в углу свою старую трубу — я оставлял её там все эти месяцы, каждый вечер протирая тряпкой, будто она ещё могла мне понадобиться, — и поднёс к губам. Валторна Ярины взяла ту же ноту в третий раз, уже без запинки, и я вступил следом.
