Девятнадцать лет Оксана Величко не выходила на поклон без того, чтобы за кулисами не стоял он — Степан Гайовой, её педагог, партнёр, а потом и муж. Теперь ей шестьдесят два, она сидит в кабинете хирургического отделения Полтавской областной больницы, в коридоре которой пахнет хлоркой и подгоревшей кашей из столовой на первом этаже, и слушает, как врач произносит слово «операция» так буднично, будто речь о замене лампочки.
— Коленный сустав изношен полностью, — говорит доктор Бондаренко, не поднимая глаз от снимка. — Либо эндопротезирование, либо вы больше не встанете на пуанты. Решать вам, Оксана Петровна.
Она тридцать восемь лет отдала балетной студии при Полтавском музыкально-драматическом театре. Начинала как прима, последние двенадцать лет — художественный руководитель и педагог. Операция стоит сто двенадцать тысяч гривен, если делать в частной клинике в Харькове, без очереди и без риска попасть в список на полгода вперёд. Оксана едет домой на маршрутке — проезд подорожал до десяти гривен, а раньше, кажется, был восемь, — и всю дорогу считает на пальцах, сколько выйдет пенсии за три месяца, если не платить за свет.
Денег нет. Степан умер три года назад, оставив ей квартиру на Шевченко и долю в маленькой типографии, которую он открыл для сына от первого брака, Андрея. Андрей унаследовал типографию полностью — так было написано в завещании, и Оксана подписала согласие на отказ от доли в кабинете того же нотариуса, где оформляли наследство, — подписала быстро, лишь бы вышла из конторы, где пахло чужим одеколоном и бумажной пылью, лишь бы не разговаривать больше ни с кем в тот день. Андрей клялся, что всегда позаботится о ней, раз отец так хотел. Копию документа ей отдали в прозрачной папке, и папка эта три года пролежала в ящике комода под постельным бельём — она не открывала её, потому что открыть означало бы снова сесть за тот стол в конторе, снова услышать свой голос, подписывающий отказ от того, что принадлежало Степану. Так и не вернулась к бумаге, пока не прижало по-настоящему.
Три года Андрей не позвонил ни разу.
Он живёт в том же городе, пятнадцать минут на машине, ездит на новом «Škoda Octavia», которую купил, продав старый отцовский «Opel». Типография приносит, по слухам соседки Валентины Семёновны, около восьмидесяти тысяч гривен в месяц чистыми — заказы от местных издательств, две школы, даже районная администрация печатает у него бланки.
Оксана звонит сама. Садится на кухне, кладёт трубку на стол, вытирает ладони о фартук — руки потеют, хотя в квартире прохладно, — и только потом берёт телефон снова.
— Андрей, мне нужна операция. Сто двенадцать тысяч. Я готова отдать половину позже, из пенсии, по частям…
— Оксана Петровна, — он всегда звал её на «вы» и по отчеству, хотя она была моложе его покойного отца на пятнадцать лет, — у меня сейчас сложный период. Кредит на оборудование, аренда выросла. Вы же понимаете, бизнес — это не касса с бесконечными деньгами.
— Я не прошу подарок. Я прошу долг. Твой отец хотел, чтобы я…
— Отца больше нет, — обрывает он. — И давайте не будем про то, что он хотел. Он много чего хотел.
В трубке щёлкает отбой. Оксана кладёт телефон на стол экраном вниз и сидит так минуту, не двигаясь, потом встаёт и ставит чайник — просто чтобы руки были заняты чем-то, кроме пустоты.
На следующий день она идёт к бухгалтеру театра, Людмиле Остаповне, с которой проработала двадцать лет — несёт ей в благодарность банку домашнего варенья из крыжовника.
— Люда, у меня была доля в типографии Степана. Я отказалась три года назад. Можешь посмотреть документ, может, я что-то упустила? Руки не доходили, если честно, — боялась открывать тот ящик.
Людмила Остаповна надевает очки, долго водит пальцем по строчкам, потом хмурится.
— Оксана, тут пункт девять. Отказ действителен при условии, что Андрей обеспечивает тебе содержание в случае нетрудоспособности. Это ты знала?
— Нет. Три года не читала до конца.
— А платил он тебе что-нибудь хоть раз?
— Ни копейки.
— Тогда условие не выполнено. Это не моя компетенция, иди к юристу, пусть посмотрит внимательно — может, там зацепка, а может, Андрей скажет, что содержание подразумевалось как-то иначе, не деньгами. Я в этом не специалист.
Оксана едет в юридическую контору на улице Соборности, к адвокату Марине Костенко, которую ей порекомендовала та же Людмила.
— Пункт сформулирован в вашу пользу, но готовьтесь: Андрей наверняка не согласится сразу, — говорит Костенко, разложив документ на столе и подчёркивая строчки красной ручкой. — Он может заявить, что помогал вам иначе — product, услугами, визитами, — пусть и устно. Может оспорить саму оценку доли, сказать, что типография стоит меньше, чем кажется. Готовьтесь к тому, что это не быстро.
— Сколько стоит процесс?
— Если дойдёт до суда — от трёх месяцев. Но сперва подадим претензию, пусть он сам решит, готов ли судиться на глазах у клиентов и партнёров.
Пятнадцать процентов типографии. По нынешней оценке, которую делает независимый оценщик по просьбе Костенко, это около четырёхсот тысяч гривен.
Андрей узнаёт о претензии через курьера, который приносит бумагу прямо в типографию, при двух сотрудниках и клиенте, забирающем тираж методичек для местного колледжа. Он приезжает к ней вечером того же дня, без предупреждения, стучит так, что соседка Валентина Семёновна выглядывает в коридор.
— Вы с ума сошли? Вы хотите забрать у меня бизнес отца?
— Я хочу то, что мне принадлежит по документу, который твой отец составил, чтобы защитить меня, а ты не выполнил своего обязательства ни одного месяца за три года, — отвечает Оксана, стоя в дверях, не пуская его дальше порога.
— Я помогал! Я привозил вам лекарства после похорон, забирал с дачи вещи отца! Это разве не содержание?
— Это было один раз, три года назад. Содержание — это каждый месяц, Андрей. Так написано.
— Мой юрист скажет, что формулировка расплывчатая. И оценка завышена — вы считаете по лучшему году, а у меня сейчас спад из-за кредита.
— Тогда пусть твой юрист идёт в суд против оценщика. А я пока не отзываю претензию.
Он уезжает, не попрощавшись. Неделю — тишина. Потом звонит сам юрист Андрея, предлагает двести тысяч разом и закрыть вопрос. Костенко советует отказать: «Пойдём до суда, у вас сильная позиция, не продавайтесь дешевле».
Через три недели назначают первое заседание. Андрей приходит с адвокатом, который действительно пытается оспорить оценку — приводит свою экспертизу, по которой доля стоит триста тысяч, а не четыреста. Судья откладывает дело на две недели, назначает повторную независимую оценку. Оксана эти две недели ходит на костылях по квартире, потому что колено уже отказывает всерьёз, и каждый вечер звонит Костенко узнать, нет ли новостей.
Повторная оценка выходит на триста шестьдесят. За день до нового заседания Андрей сам приезжает к Костенко в контору — без Оксаны — и предлагает мировое соглашение.
Оксана подписывает его через три дня: Андрей выплачивает компенсацию за долю — триста пятьдесят тысяч, с рассрочкой на шесть месяцев, первый взнос — сто тридцать тысяч — сразу, наличными на счёт. Этого достаточно для операции в Харькове и ещё на реабилитацию.
Операцию делают в начале сентября. Оксана выходит из клиники на костылях, но с новым коленом. Дома она достаёт из комода прозрачную папку с документом — ту самую, что три года лежала под бельём, — и кладёт её в отдельную папку с квитанциями об оплате от Андрея, подшивает листы скрепкой.
Андрей больше не звонит, кроме как переводом раз в месяц, без единого слова в сообщении к платежу. Она тоже не звонит ему. На репетиции в студии, когда девочки из выпускного класса спрашивают, почему она так долго не выходила на занятия, Оксана отвечает коротко: «Колено поправляла» — и больше ничего не объясняет, только берётся обеими руками за станок и медленно, через боль, показывает им, как правильно уходить во второй арабеск.
