Меня зовут Оксана Гречко, мне сорок девять, живу в Виннице уже двадцать лет. Три года назад, в ноябре, похоронила сына. Артему было двадцать два, он ехал домой с ночной смены на мотоцикле, и на мокром асфальте у кольцевой его не удержало. Все, что осталось — это кладбище на Пятничанах и привычка, от которой я так и не смогла отказаться: каждое воскресенье я приезжаю туда и сижу у его памятника.
Первые месяцы я ничего вокруг не замечала. Потом, уже после того, как самая острая боль чуть притупилась, начала обращать внимание на детали. И вот одна из них никак не укладывалась в голове.
Пес. Лохматый, грязно-рыжий, без ошейника, без хозяина — так, по крайней мере, казалось. Он появлялся почти каждое воскресенье, сворачивался клубком возле ограды Артемовой могилы и лежал там, пока я не уходила. Не подходил ко мне, не выпрашивал еды, вообще не обращал на меня никакого внимания. Просто лежал рядом с памятником сына, как будто охранял его.
Сначала я подумала — случайность. Бродячих собак на кладбище всегда хватает, они там и живут, и прячутся от дождя между оградками. Но когда это повторилось в третий, в пятый, в восьмой раз — я поняла, что никакой случайности тут нет.
Спросила у сторожа, пожилого мужчины по имени Иван Петрович, который сидел в будке у входа уже, кажется, лет тридцать.
— Иван Петрович, не знаете, чей это пес? Рыжий такой, без ошейника.
Он пожал плечами.
— Понятия не имею. Приходит сюда давно уже, с лета, наверное. Ничей он. И, что интересно, никому он больше не интересен, только вам.
Этот ответ не отпускал меня всю неделю. Почему бродячая собака раз за разом возвращается именно к могиле моего сына? В следующее воскресенье я решила, что домой не поеду, пока не разберусь.
Я села на соседнюю лавочку, метрах в пятнадцати, и стала ждать. Пес, как обычно, лежал у памятника почти неподвижно около получаса. Потом вдруг поднял голову, встал, потянулся — и пошел к выходу с кладбища.
Сама не знаю, что на меня нашло. Встала и пошла за ним.
Он ни разу не обернулся, но я почему-то была уверена: нужно идти дальше. Пес вывел меня с главной аллеи, через боковую калитку, мимо заброшенной автозаправки на Хмельницком шоссе, потом в узкий переулок между старыми одноэтажными домами на окраине — там я никогда раньше не была. Кладбище давно пропало из виду.
Минут через двадцать он наконец остановился. Перед нами стоял маленький, обветшалый домик с облупившейся краской, в самом конце тихого тупика. Пес дважды поскреб лапой входную дверь. Потом сел. И стал ждать.
Я остановилась на несколько шагов позади, и в голове пронеслась мысль: может, я совершаю одну из самых глупых ошибок в своей жизни — иду куда-то за собакой в незнакомый район, никому не сказав ни слова.
Дверь со скрипом открылась.
На пороге стояла женщина — и я узнала ее сразу, хотя не видела почти три года. Это была Светлана, девушка Артема. Та самая, с которой он собирался съехаться за месяц до аварии. После похорон она исчезла — не отвечала на звонки, не приходила ни на девять дней, ни на сорок. Я решила, что она просто не смогла это выдержать и ушла, не оглядываясь, как будто Артема и не было.
Она стояла в дверях, бледная, худая, в старом свитере, который я помнила еще по его шкафу. На руках у нее был ребенок — месяцев восьми, может, девяти.
— Оксана Петровна… — выдавила она и схватилась за дверной косяк.
Я молчала, потому что не могла говорить. Смотрела то на нее, то на ребенка, то на пса, который теперь сидел у ее ног, спокойно, как будто привел меня именно сюда и его работа была выполнена.
— Это Тимур, — сказала она тихо, прижимая ребенка к себе. — Сын Артема. Ему было восемь месяцев, когда… когда случилась авария. Я узнала, что беременна, через неделю после того, как его похоронили.
Я не могла пошевелиться. Три года я ходила на могилу сына, не зная, что у него остался сын. Что где-то в этом городе растет мальчик с его глазами.
— Почему ты не сказала мне? — спросила я, и голос дрожал так, что сама его не узнавала.
Светлана опустила взгляд.
— Я боялась. Думала, вы меня возненавидите — что это я его отпустила той ночью на работу, что это из-за меня он был на дороге в такой час. А потом подумала — вы захотите забрать его у меня, сказать, что я одна не справлюсь. Мне было двадцать лет, Оксана Петровна. Я испугалась всего сразу.
Пес, пока мы говорили, подошел ко мне и сел у моих ног — так же спокойно, как он лежал все эти месяцы у могилы.
— А собака? — спросила я. — Она ваша?
— Нет, — Светлана покачала головой. — Прибежала к нам сама, где-то через полгода после родов. Я назвала ее Рыжик. Она каждое воскресенье куда-то убегает на весь день, а я никогда не знала, куда. Теперь, кажется, знаю.
Мы просидели на крыльце до темноты — я, Светлана и маленький Тимур, который вцепился в мой палец своей ладошкой и не отпускал. Пес лежал у наших ног, будто все наконец встало на свои места.
В понедельник я поехала в нотариальную контору на улице Соборной и переоформила завещание: трехкомнатную квартиру на Киевской, где раньше жил Артем и где я собиралась доживать свой век, я записала на Тимура, с правом Светланы распоряжаться ею до его восемнадцатилетия. Открыла на его имя счет в банке и начала откладывать с каждой пенсии по полторы тысячи гривен — на то время, когда ему будет нужно учиться.
Светлана с сыном переехали ко мне через месяц. Старый домик в тупике она продала — и эти деньги тоже легли на счет мальчика. Рыжик теперь спит у меня в коридоре, а по воскресеньям мы всей семьей ездим на кладбище вместе — уже не для того, чтобы ждать неизвестно чего, а просто чтобы Тимур знал, где лежит его отец.
