Таксист притормозил у отеля «Премьер Палас» в половине восьмого вечера, и Оксана не сразу вышла — сидела, рассматривая своё отражение в тонированном стекле. Красное платье, которое она купила три дня назад, стоило почти всю её месячную зарплату бухгалтера — восемь тысяч гривен. Но сегодня был не обычный вечер. Сегодня в киевском отеле проходила благотворительная гала-встреча фонда поддержки малого бизнеса, и среди гостей должна была быть она — Ирина Ковальчук, жена депутата областного совета, та самая, что три года назад увела у Оксаны мужа.
Вернее, не увела. Купила.
Оксана поднялась по мраморным ступеням, слыша, как стучат каблуки по полу, и толкнула стеклянную дверь. Внутри уже гремела музыка, официанты разносили шампанское, и у входа в банкетный зал толпились фотографы — событие снимали для глянцевого журнала. Она прошла мимо гардероба, кивнула знакомой из бухгалтерской фирмы, и тут увидела её.
Ирина стояла у колонны в золотистом платье, рассказывая что-то группе женщин, и смеялась — тем самым смехом, который Оксана помнила ещё с тех пор, как они обе работали в одной страховой компании на Печерске. До того, как Ирина решила, что муж Оксаны, Дмитрий, подходит ей больше, чем простому бухгалтеру.
— Оксана! — голос Ирины прорезал гул зала так, что несколько голов обернулись. — Какая встреча. Я и не знала, что тебя пускают на такие вечера.
Фотографы, почувствовав запах скандала, начали придвигаться ближе, поднимая камеры.
— Фонд пригласил всех, кто помогал с отчётностью по грантам в прошлом году, — ответила Оксана. — Я вела бухгалтерию трёх проектов.
— Ах да, — Ирина подняла бокал, в её голосе звенела насмешка. — Бухгалтерия. Это у тебя хорошо получается. Считать чужие деньги.
Кто-то из гостей хихикнул. Щёки у Оксаны вспыхнули, но она не отвела взгляд.
— Дима говорил, ты до сих пор снимаешь ту же квартиру на Троещине, — продолжила Ирина, явно наслаждаясь вниманием. — Жаль. Он ведь предлагал тебе забрать половину дома, когда вы разводились. Но ты, кажется, гордая слишком.
Зал притих. Фотографы щёлкали затворами, ловя каждую секунду.
— Не гордая, — сказала Оксана тихо, но так, что услышали все рядом. — Просто у меня в сумочке лежит кое-что, о чём ты не знаешь.
Ирина усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то похожее на настороженность.
— Какая прелесть. И что там у тебя?
— Автомойка на Соломенской. Помнишь её? — Оксана открыла сумочку, но не достала бумаги сразу, просто держала пальцы на застёжке. — Я открывала её на свои деньги, когда мы с Димой ещё жили в браке. Продала бабушкину квартиру в Броварах — почти триста двадцать тысяч. Оформили на меня, потому что Дима тогда задолжал по кредитам и боялся, что бизнес заберут за долги.
— И что дальше? — голос Ирины стал чуть выше, чем ей, видно, хотелось.
— А дальше Дима развёлся со мной, женился на тебе, и через полгода тихо переписал мойку на себя. Без моей подписи, без доверенности — просто через знакомого нотариуса, который потом извинялся и сказал, что «не разобрался в документах». — Оксана пожала плечами, будто речь шла о забытом зонтике. — Два года я считала, что проще забыть, чем судиться. А потом узнала, сколько мойка приносит в месяц. Сто пятьдесят тысяч. Это уже не про зонтик.
— Ты всё это сочинила только сейчас, — сказала Ирина, но бокал в её руке дрогнул, и шампанское плеснуло на пальцы.
— Нет. — Оксана наконец достала лист бумаги — ту самую копию, которую носила в сумочке последние две недели, с тех пор как юрист сказал: документы в порядке, можно подавать. Бумага была тёплая от её руки, края чуть помялись. — Вот копия договора купли-продажи той квартиры в Броварах и расписки, что деньги пошли на мойку. Оригиналы у моего адвоката, на Крещатике. Иск о признании сделки с переоформлением недействительной подан в суд на прошлой неделе. Первое заседание — понедельник, пятнадцатое число, в десять утра.
В зале стало тихо — так, что слышался звон льда в чьём-то стакане у барной стойки.
— Это ложь, — голос Ирины дрогнул на последнем слове.
— Можешь спросить у Димы, где он был в прошлый вторник, — сказала Оксана. — Он приходил к моему адвокату сам, без вызова. Хотел договориться без суда. Предлагал отступные.
Она протянула лист не Ирине, а фотографу, который стоял ближе всех с открытым ртом и забытой камерой на груди.
— Снимайте, если нужно подтверждение, что я это не для эффекта придумала. Хотя вы уже, кажется, всё сняли.
Ирина стояла бледная, пальцы сжимали бокал так, что костяшки побелели. Женщины рядом отступили на полшага, будто боялись оказаться на фотографии рядом с проигравшей стороной.
— Он говорил, что мойка его, что он строил её с нуля, — пробормотала Ирина, уже не для зала, а скорее для себя, глядя в бокал.
— Строил, — кивнула Оксана. — На мои деньги и на моё имя. А потом переписал тихо, думая, что я не замечу или не захочу судиться. Я просто ждала, пока адвокат соберёт всё, что нужно. Два года — это долго, но зато наверняка.
— Что ты теперь хочешь? — спросила Ирина, и в вопросе было что-то жалкое, почти детское.
— Вернуть то, что моё, — сказала Оксана. — Суд решит, как именно. У меня уже есть человек, который сможет вести дела, если мойка снова станет моей, — двоюродный брат, он десять лет в автосервисе. Дальше — не моя забота, на что вы будете жить без этого дохода.
Она сделала шаг к выходу, потом обернулась — не для эффекта, просто вспомнила.
— И передай Диме: пусть сам разбирается с нотариусом, который «не разобрался в документах». Это уже не мои проблемы.
Она пошла к выходу, провожаемая щелчками затворов и гулом голосов, которые разом загудели за её спиной.
У дверей её догнал тот самый фотограф, так и не убравший камеру с груди.
— Простите… можно вопрос? Вы специально ждали этого вечера, чтобы сказать всё это?
— Нет, — ответила Оксана, поправляя ремешок сумочки, которая вдруг стала казаться слишком тяжёлой. — Просто заседание в понедельник, а билет на этот вечер купили раньше.
Она вышла на улицу. Таксист, заказанный заранее, уже ждал у тротуара с включёнными аварийками — моросил мелкий октябрьский дождь, и асфальт блестел огнями отеля, яркими и чужими, как витрина магазина, в который она больше не собиралась заходить.
