Сын не звонил мне три месяца. Я думала, что он просто занят на работе. В конце концов не выдержала поехала к нему в Харьков без предупреждения. Дверь мне открыла незнакомая женщина и сказала, что живёт тут уже полгода.
Если бы в тот день я не села в автобус ЗапорожьеХарьков, наверное, ещё долго тешилась бы ложью, что Слава просто завален делами.
Что работа, проекты, что молодёжь такая живут быстро, забывают позвонить матери. Но я поехала. И то, что увидела у его квартиры, перевернуло мою жизнь с ног на голову.
Началось всё безобидно. Обычно он звонил по воскресеньям, часов в двенадцать, в промежутке между моим борщом и его утренним кофе. Иногда среди недели приходило короткое сообщение “Как у тебя давление?”, “Была у врача?”, “Людмила с первого этажа всё так же шумит?” Такие простые вещи. После смерти Игоря эти звонки стали для меня глотком воздуха. Единственным, за что держалась.
Шестьдесят два года, пять лет вдовства, тридцать четыре года в земельном отделе мэрии и вдруг пенсия, пустая квартира и тихота, омрачённая одним еженедельным звонком сына.
В мае Слава перестал звонить.
Сначала я не волновалась. Неделя думаю, забыл. Написала сообщение ответил коротко: “Работы куча, перезвоню”. Не перезвонил. Вторая неделя снова написала. “Всё норм, мам, поговорим”. Третья тишина. Я звонила не отвечал. Отписывался только спустя много часов, так, будто писал кто-то другой.
Подруга Аня, с которой мы вместе ходили на гимнастику в Дом культуры, сказала прямо:
Галина, езжай к нему. Что-то тут не так.
Может, у него девушка, не хочет рассказывать, оправдывала я его и себя.
Тем более должен звонить, только пожала плечами.
Но я медлила. Слава всегда не любил неожиданностей. Даже когда Игорь был жив, если мы приезжали без предупреждения, сын смотрел так, словно мы застали его врасплох, хотя просто был бардак на кухне. Он такой ему нужна своя территория. Я это понимала. Или думала, что понимаю.
В августе не вынесла больше. Купила билет на автобус ЗапорожьеХарьков, три часа в дороге. Взяла банку своего абрикосового варенья и кусок творожного пирога, Слава с детства его обожал. Всю дорогу думала, что скажу: что скучаю, что пусть бы не звонил каждый день, но раз в неделю неужели так много? Что я ему мать, а не обуза.
До подъезда добралась к трем. Третий этаж, дверь справа. Вспомнила коричневый коврик “Добро пожаловать”, что я когда-то ему подарила.
Коврика не было.
Вместо него лежал серый, без надписей. Позвонила. Открыла женщина, молодая, лет тридцать, волосы до подбородка, в спортивном и с чашкой чая.
Здравствуйте, Славу Гриневского ищу, говорю ещё спокойно.
Женщина прищурилась:
Славы тут нет и не было, я живу здесь полгода.
Стояла я с пирогом в пакете и банкой варенья, не могла вдохнуть. Женщина Наталья, позже назвалась впустила меня, видимо, я выглядела так, что боялась я упаду.
Квартира была уже другой: другая мебель, другие шторы, стены перекрашены. Ничего из того, что помнила. Ни следа сына.
Наталья снимала квартиру через агентство. Владельца не знала, только посредник. Дала мне его номер. Я позвонила сразу, прямо с её дивана, на котором ещё недавно сидел мой Слава.
Посредник подтвердил: Гриневский сдал квартиру в феврале, адрес для писем не оставил. Да, платит исправно, переводами с украинского счёта.
Я вернулась в Запорожье последним автобусом. Не плакала. Слишком была ошеломлена. Мой единственный сын, тот, что держал меня за руку на могиле Игоря, помогал с декларацией, говорил “мама, всегда звони” уехал из города, сдал квартиру чужой и не сказал ни слова.
Три дня я не звонила. Ждала, чтобы он сам позвонил. Не позвонил.
На четвёртый день написала коротко: “Я была в Харькове. Знаю, что не живёшь на Рымарской. Перезвони.”
Через час он позвонил. Первый раз за три месяца я услышала его голос не робота, не гудки.
Мама прости. Я должен был тебе сказать.
Где ты?
Молчание. Глухое, затяжное.
В Познань, в Польше. С марта.
Я опустилась на табурет в кухне. За окном соседка развешивала бельё на балконе. Весь мир выглядел по-прежнему, а мой только что рассыпался.
Слава говорил долго. Что после смерти отца ему стало невыносимо тяжело; что мои звонки, забота, передачи с пирогами всё это душило. Не мог сказать, чтобы не разбивать мне сердце. Потому и сбежал самого худшего варианта выбрал.
Я чувствовал, если не уеду задохнусь, сказал глухо. Не от тебя, мама, а от попытки заменить отца, заполнить пустоту.
Я хотела кричать. Сказать, что ничего подобного от него не ждала. Но когда закрыла глаза и честно себе сама ответила вспомнила, как каждый раз рассказывала ему всё про каждый день, каждого доктора, все счета. Как будто он муж, а не сын.
Не смогла это вслух произнести. Ещё не была готова.
Приезжай на Новый год, только сказала.
Приду, мама.
Я долго сидела на кухне, не двигаясь. Пирог, что везла в Харьков, стоял нетронутый. Съела кусочек сама он был вкусный. Всегда был вкусный.
В декабре Слава приехал. Сидел напротив меня за рождественским столом не на месте Игоря, а напротив, как взрослый сын, совершивший ужасное, но по-своему объяснимое. Мы не говорили за столом о Познани может, когда-нибудь поговорим. Может нет.
Аня иногда спрашивает простила ли я его? Не знаю. Знаю одно: когда теперь он звонит по воскресеньям а звонит регулярно я стараюсь говорить короче, больше интересуюсь, как у него дела, чем рассказывать про себя. Это немного. Но с чего-то надо начинать.
Иногда самая большая материнская любовь отпустить взрослого ребёнка. Даже если тебя никто этому не учил.
