День 14 мая 1943 года
Как будто вся моя жизнь и вправду укутана то ли дымкой утра, то ли сырой вечерней прохладой. Порой ловлю себя на мысли: будто живу не я, а кто-то другой вместо меня, а я только смотрю со стороны, как вода в Урале течет скрытая, упорная, терпеливая.
Село наше, Касьяновка под Нижним Новгородом, ничем не выделялось обычные русские просторы, взгорки, рябиновые перелески, черные пашни. И только в этой тишине у каждого своя небольшая драма. Вот у меня она началась рано.
Женой Ивана Даниловича я стала в восемнадцать тогда иначе и не бывало. Назвали меня в честь прабабки Аграфена Тимофеевна. В 1938-м на свет пришла Зина, через год Маня. Муж, что уж, не сахар: кривоватый характер да водка в доме были, как невозможно отмыть. Отец с матерью, закалённые крестьянскими заботами, учили терпеть и не хныкать. Да и соседи, скажи им про развод, с ума бы сошли позор на весь район! Разве мало у кого муж пьёт? А ты держись, дом тебе даешь, детей одетых держишь, сама за всё отвечаешь.
Моя работа почта. Через мои руки шли письма, посылки, сложные судьбы в треугольниках фронтовых писем. Дом всегда вылизан, дети накормлены. Про Ивана худого слова не скажу у людей всё видно, никто не глуп. И жизнь шла тугая, мучительная, но ни о чём не жалела. Всё сложнее стало, когда на пороге 41-го война нагрянула.
Провожали мужей деревней. Не могу сказать, будто сердце разорвалось в дребезги устала я уже быть женщиной, мужем, работником. Но когда принесли похоронку В ту ночь плакала без голоса, по губам катились холодные слезы, а утром, будто ничего и не было, топила печь, вела Зину в школу. В войну никто не спрашивал о женской доле, всё само собой шло. Главное детей поднять.
Работа для меня всегда была щитом. Ну какой к ней заботе горе подпускаешь? Полов больше копать, картошку вдвое сажать, свинку взять, шифер на крышу найти. Поздно горевать, некогда. Соседки смотрят, говорят: Ты бываешь, Аграфена как стекло прозрачная ни капли слезы не прольешь. А я для себя только держу. А женщина у нас только так крепкой быть должна.
Прошли годы, и та забота, что держала всю нашу семью, стала новой привычкой. В 45-м домой вернулись мужчины, ходили слухи, стали за мной женихи рядиться. Столяр местный, Егор Макаров, всё пытался за разговорами задержаться на почте; а я не великая невеста уже, двое детей на руках… Да и что мне с того жениха, если в душе пустота? Да и мужчину мне, чтобы только портки в доме были, не надобно.
Дочки мои, Зина да Маня, взрослеют. Помогают, знают мою любовь немногословную, сдержанную, но каждую минуту настоящую. Всё у нас ладно шло, без чудес, пока не приехал к тетке из города Сергей Петрович.
С первого взгляда он был не как наши мужики: веселый, шутник, с глазами тёплыми-тёплыми, будто бы знал, как снять усталость одним своим взглядом. Потихоньку начал в доме задерживаться. То дрова нарубит, то крышу чинить поможет. И всегда с таким почтением ко мне, с благодарностью даже за простой чай, что я в смущении краснела и молчала.
Девочкам он сразу пришёлся по душе: Маня за компанию на реку, Зина за неспешный рассказ, как правильно пироэлементы подковывать. Разговор за чашкой чая, работа в огороде, тёплое слово между делом.
Когда потихоньку пришла весна, ушёл он будто солнышко из-за туч пропало. Мне больно и горько стало, как будто кто сквозь меня прошёл и оставил после себя пустоту, доселе незнакомую.
Спустя месяц вернулся к похоронам тетки приехал. И будто всю силу набрался: А давай, Аграфена, ты ко мне или я к тебе сколько можно врозь маяться?.
Уговорил. Отдал ящичек с деньгами соседке зарплату за работу в гривнах, собрала девчонок, прошлись мы в сельсовет, Сергей оформился к нам шофёром молочные продукты везти на склад.
Казалось бы, что в сорок восемь с хвостиком у меня загорится еще одна жизнь? Но всё на откос пошло тёплое, гармоничное, как будто каждый новый день сложнее был только тем, что хочется ещё больше любви и заботы давать.
Зина после школы уехала учиться в Нижний, в медицинское училище. Мне было страшно отпускать, но Сергей был спокоен и разубеждал: Пусть растёт, вырастет, поймёт. Хорошее образование это всегда путёвка в жизнь!. Я доверилась и не пожалела.
Летом вернулась Зина, глаза слезятся: Я в положении, мам Свитер длинный не скрыл животик. Я хотела кричать, но Сергей был тёплым и мудрым: Как случилось так случилось. Деточка у нас будет, наш дом полон.
Оказалось, солдат, что подбивал клинья сбежал. А для Сергея и меня малыш стал отрадой и новой вехой жизни. Девочку назвали Катей, но мой муж, раз уж шутя однажды прозвал её Коленькой (Коля родится, увидишь!), так и прижилось Катя-Коленька.
А я вдруг себя матерью вдруг вновь почувствовала. То ли из-за Сергея, то ли из-за того, что теперь уже не сдерживала чувства когда Катю баюкала, то ли оттого, что годы прошли и сердце смягчилось. Всё в доме кружило вокруг малышки.
Зина ушла учиться снова, а мы с Сергеем остались с Катей и наша радость была в том, что теперь некогда жить делами только любовью. Маня взрослела, помощь оказывала, не ревновала понимала меня лучше, чем я сама когда-то могла понять.
Катя выросла под тёплыми руками бабушки и дедушки, и жизнь текла тихо, размеренно. Мать её приезжала редко, и в сердце девчонки мы были ей родней, чем кто-либо.
Когда Зина попыталась однажды Катю к себе в город забрать тут уж я не дала. И Сергей стал твёрд: За свою Катю я кого угодно порву! и Зина отступила. Девочка осталась с нами. Не заплакала.
И годы бежали тихо, по-русски. Катя поступила учиться в институт, вернулась оттуда уже взрослой, но душой привязанной к нашему дому. Каждый раз, приезжая на лето, она тянулась к той самой крепкой скамейке у крыльца, что Сергей когда-то чинил, замирала в тишине, глядя, как наша жизнь с ним не убывает, а становится только гуще и мягче.
Помню тот тёплый августовский вечер, села мы на лавку, и Катя вдруг спросила:
Деда, а ты не сожалел, что к нам сюда приехал? Город же, жизнь совсем иная
А Сергей обнял меня, сказал:
Нет, Коленька моя. Не в глушь я, а домой вернулся. Корни там, где тебя любят, ждут и не дают забыть, кто ты есть на самом деле.
Я тогда улыбнулась сквозь глаза, мокрые от счастья. Солнце садилось, и я поняла как тот поздний цветок, что расцвёл в осенней прохладе на нашем огороде, главное найти своё солнце, тогда и самая уставшая душа встретит новый рассвет.
И вот сейчас, когда Катя взрослая, Маня уже замужем, а я за всë это время научилась радоваться жизни по-настоящему, я чувствую: самое прочное в доме это не стены, а то, к чему мы привыкли. Крепость любви, тепла и той самой силы женщины, что может ждать, прощать и дарить новое счастье другим.
И знаю, что Катя, куда бы жизнь её ни забрасывала, будет помнить: в сердце её всё равно проросли корни нашего дома, и радость её в том, что нашлась в жизни главное счастье быть любимой и любить.
