Дневник. Киев, 18 ноября
Порой кажется, что города для богатых наполнены весельем и сиянием Но сегодня я убедилась: даже самый роскошный праздник можно разорвать одним отчаянным криком. Моим криком.
Шквал обрушился на город гром гремел, молнии сверкали, крыши и улицы заливала настоящая водяная стена. Где-то гудели автомобили, вспыхивали далекие фонари, но там, где копаюсь я на окраинной мусорке возле рынка Лукьяновки тьма всегда была особенно тяжелой, почти липкой.
Меня зовут Вера Морозова. Мне десять. Что бы там ни говорили, я всё умею находить. Даже когда промокшее пальто почти стекает с худых плеч, а башмаки вновь норовят разойтись у подошвы, иду, пока в животе не поднимается настоящий пожар.
Сегодня я не ела последний день руки слабые, голова кружится Но снова говорю себе: «Потерпи. Вот ещё пару часов, доберёшься до рынка, обменяешь может, хватит на булку, может, на горячий чай».
Я почти добралась до своей коробки во дворе типографии, как услышала совсем чужой, тяжёлый рёв мягкий и ровный, как у машин, только в дорогих фильмах. Я юркнула за кучку покрышек как мышь только бы не заметили!
И не зря. Сквозь дождь из сверкающего чёрного Мерседеса (я за такими наблюдаю часто) вышла женщина явно не из нашего района и крепко прижимала к груди тёмный свёрток.
Она быстро огляделась, аккуратно положила свёрток в груду коробок, присыпала сверху какими-то тряпками и исчезла, почти растаяв в дожде.
Я осторожно подползла. Сердце громко бухало в груди. Под старым одеялом, среди мусора, что-то двинулось. Медленно, как лунатик, я откинула край и услышала едва различимый плач. Там был новорождённый.
Почти не колеблясь, я прижала малыша к себе и стала нашёптывать ему то, что всегда говорила себе чтобы не бояться темноты. И тут заметила на его шее серебряную цепочку. На медальоне было выгравировано: Артём Громов. Я сразу вспомнила: Громовы самая богатая семья Киева. Их рекламы всюду.
Не заслужил он такой судьбы, подумала я.
Последние свои гривны я тут же понесла в ночную аптеку, купила смесь. Продавец пожал плечами, не досчитав чуть-чуть, но не стал прогонять.
Той ночью в сырых коробках малыш спал у меня на руках. Я почти не сомкнула глаз, жадно слушая, что он дышит.
С рассветом я решилась пошла через весь город к дому Громовых, на Печерске. Шаг за шагом. Руки дрожали, сердце выворачивалось от стыда и волнения, ноги почти подкашивались от голода.
Возле огромных ворот уже стояли украшенные стойки, снаружи толпились гости, надпись: С рождением, малыш Артём Громов!. Все в красивых пальто, всё блестит.
Я взглянула в окна за столом гордо сидели Игорь и Елена Громовы. На руках у Елены был младенец одетый с иголочки, розовый как сахар.
Но когда меня чуть не прогнали охранники, я вдруг увидела среди слуг ту самую женщину. Она вытирала слёзы, а в руках сжимала чужие ключи. На табличке Татьяна.
Я вбежала, даже не замечая, что по белым коврам оставляю грязную воду с ботинок. Заорала: Как вы могли устроить праздник, если выбросили ребёнка?!
Охрана бросилась ко мне, но я со всей силой выкинула на пол цепочку.
Елена подняла её. Смотрит и бледнеет: на малыше её, цепочки не было.
Я только выдохнула: Эта цепочка была на брошенном младенце! Она, Татьяна, подменила детей!
Татьяна рухнула на колени: Он мой сын Я мечтала, чтобы у него всё было!
На празднике наступила гробовая тишина. Всё, во что они верили, рухнуло за секунду.
Татьяну увели. Елена дрожащими пальцами обняла своего настоящего сына, тысячу раз благодарила меня. Игорь молчал, глядя на меня хмуро и устало. Спросил: Чего ты хочешь, девочка?
Я только покачала головой: Мне не нужны деньги Я просто не хочу быть одной.
Елена обняла мои ладони: Ты никогда больше не останешься одна.
Теперь прошло шесть месяцев. Я сижу в цветущем саду Громовых, держу на руках маленькую Вику ту самую девочку, которую спасла той ночью. Игорь и Елена рядом.
Иногда думаю: как мало нужно, чтобы всё изменилось одна смелость, одно доброе сердце. Вот оно, настоящее чудо.
