Слушай, до сих пор перед глазами стоит тот ноябрьский вечер, будто всё только вчера было. За окном мокрый снег с дождём вперемешку, ветер такой, что дом дрожит, а у меня в фельдшерском пункте печка весело потрескивает, тепло, уютно. Уже собралась было домой, как вдруг дверь с жалобным скрипом приоткрывается, и на пороге появляется Григорий Сомов. Огромный, плечистый мужик, обычно крепкий, а тут будто его ветром сдувает. На руках у него крошечный свёрток дочка его, Варенька.
Положил её аккуратно на кушетку, а сам отступил к стене и застыл, даже не дышит будто. Я на девочку только глянула у самой коленки затряслись. Щёчки у неё горят, губы сухие и потрескавшиеся, дрожит вся мелко, шепчет сквозь сон: «Мама мамулечка». Да ведь ей и пяти лет тогда не было! Градусник показывает почти сорок. Ну, тут у меня руки сами ампулу открываю, шприц набираю, не до разговоров.
Говорю ему строго:
Гриша, чего ж ты ждал-то? Давно она у тебя такая?
А он молчит, взгляд в пол, челюсть сжата, кулаки побелели, как снег за окном. Такой стоит, будто не здесь он, а где-то далеко, в своей беде. Смотрю я на него и понимаю лечить-то надо не только Варю, но и его самого. Ведь у него в душе такие раны, хуже болезни любой.
Укол поставила, растёрла малышку она чуть отпустила, дыхание ровнее стало. Села я рядышком, ладошкой по разгорячённому лобику глажу, и тихо Григорию говорю:
Оставайся, куда вы в такую погоду? Ложись у меня на диване, а я тут рядом с Варей, покараулю.
Он только кивнул, а сам так и стоял всю ночь у стены, будто караул держал. Я всю ночь то компрессы меняла, то водичкой Варю поила. Голова, как сама печка, мысли чередой
Про Гришу в деревне разговоров хватало. Год как жену его, Лидию, утянула Волга. Красивая была, звонкая, песню любила. После её гибели он совсем будто окаменел ходит по селу молча, на работу выходит, дочку тянет, дом держит, а в глазах ни огонька. Кто поздоровается только буркнет что-то, и дальше.
Слухи ходили всякие, мол, в тот роковой день на берегу поссорились якобы, выпил он и нагрубил, а она в реку с горя и шагнула, а он не удержал. С тех пор, правда, ни капли не пьёт, но легче-то ему от этого не стало. Вина, она ведь душу без остатка разъедает, хуже водки. Все в селе на него с Варей косились мол, тянет за собой «прицеп». Только этот «прицеп» вовсе не девочка, а его горе, огромная беда.
К утру Варе полегчало, лихорадка спала. Глазёнки открыла ясные, голубые, прям как у матери. Смотрит на меня, потом на отца, и губки задрожали снова. Гриша подошёл, руку ей протянул да тут же отдёрнул, будто обжёгся. Он самой дочки своей пугался ведь вся Лидия в ней отражалась, всё его прошлое.
Я их тогда ещё днём у себя подержала. Куриный бульон сварила, Варю с ложечки кормила. Сама кушала тихо, без спору. После случившегося она – словом не обмолвится. На вопросы «Да» или «Нет», и всё. А отец и того скупее. Суп нальёт, хлеб отрежет всё молча. Косичку толстыми, неумелыми пальцами заплетёт и слова не скажет. И тоска между ними была такая, что, кажется, стены просачивалась.
Вот так и жили они как два чужих, под одной крышей. Неразбиваемая стена между ними.
Весной в село перевелась молодая учительница Ольга Сергеевна. Городская, интеллигентная, глаза печальные. Видно, и свою беду пережила, раз в наши края забралась. В первый же день Варю в свой класс взяла, глаз с неё не спускала.
И случилось, что нашёлся лучик в этой темноте. Ольга Варю к себе привязала книжки ей с картинками приносит, карандаши дарит, после уроков остаётся, сказки рассказывает. Варя к ней потянулась, словно к солнышку.
Я как раз пришла однажды давления директору измерять, захожу в класс а они вдвоём сидят, Ольга читает, а Варюшка рядом, ни отойти, ни прогнать смотрит, улыбается едва заметно. Такой улыбки от неё давно не видела.
Гриша сперва косился волком приходит за дочкой, увидит с учительницей её лицо сразу каменное становится, буркнет: «Пошли», за руку ухватит и вон. Ольге ни спасибо, ни здрасьте. Боялся он доброты как будто жалость для него хуже щелчка по носу.
Хотя, всё однажды обострилось. Встречаются у магазина: Ольга с Варей мороженое лакомятся. Гриша мрачнеет:
Здравствуйте, Григорий Иванович. Вот, балуем вашу дочку, с добром говорит Ольга.
Гриша на неё глянул зло, у Вари мороженое вырвал, в мусорку швырнул:
Не вмешивайтесь. Сами разберёмся.
Варя зарёвела, Ольга замерла, глаза потемнели от обиды. Григорий за собой Варю потащил, а у меня сердце за них сжалось до боли. Вот дурак, думаю, сам себе и дочке рубит жизнь под корень.
Вечером кo мне пришёл корвалола просить:
Сердце давит, говорит.
Я ему стакан налила, рядом села:
Это не сердце у тебя болит, Гришенька. Это грусть твоя душит. Думал молчать будешь, дочку сбережёшь? А ты её наоборот, медленно глушишь. Она живая, ей тепло нужно, ласковое слово. Ты ей ледышку вместо отца. Любовь, она же в простых вещах: взгляд, прикосновение Дай ей жить, отпусти свою Лидию, живым жить надо.
Молчит. Потом на меня смотрит такие у него глаза, что мне самой дышать тяжело становится.
Не могу, Семёновна не могу…
И ушёл.
Летом всё поменялось. Ближе к лету, майскими днями, всё расцветает, черёмуха душит ароматом, воздух медовый. Ольга снова после уроков с Варей на крыльце школы осталась рисуют. Варя рисует дом, солнышко, папу рядом, а у папы по соседству было чёрное, огромное пятно.
Ольга глянула на рисунок, посидела немного, потом Варю за руку взяла и повела к Сомовым.
Я как раз мимо их дома проходила хотела посмотреть, не надо ли чего помочь. Смотрю у калитки Ольга колеблется, Гриша, во дворе, дрова рубит с таким озлоблением, что только щепки летят.
Ольга всё-таки открыла калитку, входит:
Извините, я не вам Варю просто привела Но кое-что сказать хочу.
И стала рассказывать не громко, спокойно. Про свою жизнь: как мужа потеряла в аварии, год из дома не выходила, за навески зацепилась, только лежала и смотрела в потолок, даже дышать не хотела.
Я тоже себя считала виноватой, думала: если бы не отпустила, если бы попросила остаться Захлебнулась я своим горем чуть не погибла. Потом силой встала, ради его памяти, ради себя самой. Нельзя жить с мёртвыми, если живые рядом нуждаются в тебе.
Гриша тогда словно окаменел, в глазах сначала только глухая тоска, а потом вдруг плечи затряслись не плачет, нет, но весь сжался, как после сильной боли.
Это я виноват, сквозь пальцы прошептал, не ссорились мы тогда смеялись, Лидия в воду сиганула, подростком была… кричал ей, она смеялась, потом на камень поскользнулась и всё. Я нырял, искал поздно. Не успел. Не спас
В этот момент Варя выбегает на крыльцо. Сидела, видно, под окном, слышала всё. Подошла к отцу, обняла его за колени своими худенькими руками и вот ведь чудо ясно, громко и впервые за год сказала:
Папа, не плачь. Мама на облаке, она смотрит, не злится на нас.
И тут Гриша рухнул на колени, крепко прижал дочь к себе и заревел в голос, как ребёнок. Варя его по щеке гладит, по голове, приговаривает: «Папа, не плачь, ну не плачь». Ольга рядом и слёзы у неё, но другие уже. Чистые слёзы облегчения.
С тех пор всё пошло иначе. Лето сменилось осенью, а в Заречье новая семья появилась не по бумагам, а по-настоящему.
Сижу как-то на лавочке, солнышко, пчёлы жужжат, гляжу: идут по улице вместе. Гришка, Ольга да Варя, за руки держатся. Варя смеётся, болтает без умолку, а Гриша будто другим человеком стал плечи ровные, глаза светятся, на своих так смотрит, что даже прохожим тепло на сердце.
Остановились возле меня:
Здравствуйте, Семёновна, говорит Гришка, голос ласковый, тёплый.
Варя мне букет одуванчиков протянула, улыбается:
Это вам!
Взяла я цветы, слёзы сами на глаза радость какая! Отцепил он свой страшный прицеп. Или помогли мы ему его скинуть любовью, добром, человечностью. Теперь их река это просто река, место жизни, а не памяти о боли.
Вот сижу и думаю, видит Бог можно ли вытащить себя самому из трясины горя, или обязательно должна быть чья-то рука, кто подаст, вытащит, поддержит в трудный час? Как ты думаешь, милый?
