Умирала мама долго, мучительно и, скажем честно, совсем не кинематографично Вот только глаза Чем ближе подступала неизбежная развязка, тем они чернели. В самую разлуку были эти глаза бархатно-непрозрачные, мудрые и всё вижущие Или, может, просто лицо становилось всё бледнее и прозрачней?
В конце лета я забрал маму с дачи в Подмосковье, остался у неё ночевать, потому что уже поздно было мотаться в Москву. Ночью, по дороге в туалет, мама рухнула и выяснилось потом сломала шейку бедра. Старикам это почти что приговор, чего скрывать.
Дальше всё понеслось стремительно: скорая травмпункт операция десять суток в больничке. Когда мы с мамой ехали в больницу на жёлтых «Жигулях» скорой, мне вдруг вспомнилась ночёвка у моей воспитательницы детсадовской, Валентины Ивановны, когда хоронили отца, умудрившегося врезаться на своём раздолбанном «Минске» в грузовик. Маме тогда было двадцать восемь, мне три, она не хотела, чтобы я понял, что случилось, и забрала меня из дома, сказав: мол, папа уехал в командировку Замуж она потом так и не вышла, дулась, что новый муж не станет мне по-настоящему отцом.
После выписки пришлось уволиться: сиделку нанять ну это же не по средствам, младшему сыну как раз в это время однушка в Выхине доставалась ипотека, сами понимаете. Я перебрался жить к маме её однокомнатное жилище превратилось в царство подгузников: я их менял по пять раз за день, мыл, кормил её. Жалоб не слышал: терпела, только ойкала по-детски, если неаккуратно переворачивал, а потом шептала: «Ладно-ладно, сынок, не переживай, всё хорошо»
И вот тут я понял, что презираю собственную слабость и брезгливость. Ложился ночью на старый мамин диван, тихонько ревел от отчаяния. Можно было бы красиво сказать, что плакал только от жалости к ней да нет, себя тоже жутко жалко было, если честно.
Рассчитывать особо не на кого: оба сына заняты работа, жёны, дети, ну а супруга моя Супруга заявила: «Ну а что, она тебе мама, а мне просто чужая женщина, извини».
В эти дни мне почему-то вспомнился первый визит моей Лиды домой, чтобы познакомить её с мамой. Мать была душка и чай, и пирог, и разговоры. Провёл я Лиду, и, возвращаясь, вопросительно уставился на маму. Она пожала плечами: «Не знаю что-то не то Но, сынок, выбираешь ты, не я». При этом всю жизнь они ладили, как две подруги.
И вот мы опять только я и мама, как в старые добрые годы. Вечерами, лёжа в темноте, болтали: она вспоминала про бабушку с дедом, как немцы в их деревню под Псковом пришли, а она с сестрой прятались за изгородью, смотрели на сытых чужаков с гармошками. Рассказывала мне о моём отце я его почти не помнил Так, тень какая-то здоровяк с жёсткой щетиной и вонью табака, поднимает меня, тискает, приговаривает: «Сынок мой, родной!..»
Потом маме становилось всё хуже, и наши ночные разговоры сошли на нет. Мне казалось, что это я обедами её замучил плохо кормлю, вот и скучает. Стал заказывать из ресторана еду пюре, котлеты, уха Мама мрачно кивала: «Настоящий повар у меня вырос», но ела через силу.
В последнюю мамину ночь почему-то вспомнила она, как в наш город впервые шариковые ручки завезли, а я тогда был в третьем классе только мечтал о такой. А у Машки Кузнецовой папа достал ручку, и вечером я показал эту ручку маме, весь сияющий. Мама выведала правду, надавал ремня, потом повела меня (и ручку!) к Кузнецовым возвращать сокровище. Я уже плохо помню тот вечер, а мама вдруг стала просить прощения за ремень, мол, страшно боялась, что вырасту вором.
Я гладил её щёку, краснел от стыда, хотя ни разу ничего больше не украл.
Под утро ей стало совсем худо, и когда приехала скорая, мама вдруг очнулась, схватила меня за руку и говорит: «Господи как же тут будешь без меня Ну что ты, совсем ведь ещё молодой глупый»
Мама не дотянула чуть больше месяца до своего восемьдесят девятого дня рождения. А на следующий день после её смерти мне как раз исполнилось шестьдесят четыреЯ остался сидеть у её постели среди пустых стаканов и мятой простыни, слушая, как дом медленно наполняется этой странной, густой тишиной. Уже не пахло лекарствами и болячками воздух стоял чистый, даже будто чуть сладковатый, как в детстве после маминой выпечки. Сквозь окно по стене ползали солнечные полосы, и мне казалось, что в батареях урчит не вода, а какие-то старые истории. Всё вокруг напоминало: ещё здесь её тёплый след, скупые слова и даже недосказанные упрёки, без которых теперь стало вдруг легче, но и намного пустее.
Я долго не мог уйти из комнаты. Хотелось спросить, получилось ли у меня не быть чужим, не остаться черствым, простить когда-то за ремень, за заботу впрок, за всё, что оставила, и за всё, чего так и не смогла сказать ни одна мама своему уже взрослому сыну. Я наклонился, шепнул едва слышно: «Спасибо, мам».
Потом открыл балкон, вдохнул листья, осень, остатки чужой жизни и вдруг на миг показалось: в зеркале напротив задержался её усталый, мягкий взгляд, всё прощающий. И в этот короткий миг я понял нет ничего страшнее разлуки, которую не успеваешь заметить. А ещё что с этой минуты я навсегда останусь не только её сыном, но и своим собственным человеком.
