Мне кажется, это случилось тогда, когда я был чуть старше пяти всё плыло, как сон: лес лил тени через единственное окно ветхой избы, над которой стелились холодные туманы начала девяностых. До школы ещё далеко, деревня зыблется в вечернем мареве, и вдруг на горбатой дороге появляются два чужака. Пенсионеры, такие непохожие на местных: бабушка Варвара и дедушка Лёша. Они купили покосившийся дом напротив нашего крыша у него впивалась в небо, а во дворе раскинулся огород, куда никто не смел вступить.
Варвара с Лёшей, словно призраки, появлялись в лесу или возле речки, только изредка пробирались в райцентр в Молодечно за хлебом да крупой на пару гривен. Домой к нам не заходили, только по четвергам и воскресеньям за свежим молоком приходили. Хозяйство у нас было богатое, но жили мы, как все тогда скромно, выживая. Варвара бывала, сунёт мне за пазуху плитку шоколада или потрёпанную тетрадку, бывало даже пару гривен, утаив это от матери. Она жила воспоминаниями: ни детей, ни прошлых забот; только Лёша, её тихий спутник по бескрайним зимним вечерам.
Прошло несколько лет, может три, а может, вовсе не было прошедших лет всё расплывается, как акварель. В одну странно тёмную февральскую ночь кто-то тихо постучал в окошко. Варвара встала на пороге, будто тень: “Лёша умер”, скрипуче выдохнула она.
Мы, все деревенские, как в том безмолвном сне, помогали хоронить Лёшу. Варвара дряхлела, уходила в себя, почти не выглядывала наружу. Я стал её тенью: каждый день заходил, слушал истории о цехах Кировского завода и несбывшихся московских квартирах, которые они оставили племяннице ради жизни на природе.
Шла весна, сон становился ярче. Варвара свыклась с одиночеством, и как-то подозвала меня в дом: “Смотри”, в коробке метался крошечный, сероватый комочек щенка. Мне почему-то вдруг стало страшно дышать я не любил собак, но этот глупый пушистый зверёк выдернул из меня что-то неживое.
Я помню, как сидел на половике, гладил его одним пальцем; Варвара склонила седую голову и впервые за долгое время осторожно улыбнулась, беззубо, по-детски. “Мы с Лёшей ни кошек, ни собак не держали. Детей, увы, тоже. Жарко быть одной. Я этого серого принесла из Молодечно, подобрала на помойке за рынком. Смотри, какой хитрюга…”
Щенок пищал еле слышно, казалось, исчезнет, если на него подуть. “А он есть хочет?” спросил я и чуть ли не заревел. “Можно ему молочко, сказала Варвара вполголоса, но он не умеет пить из миски, надо бы соску, а её нет. Завтра куплю”.
Спешу домой, вырываю у спящей сестрёнки соску изо рта, и вот мы с Варварой кормим щенка тёплым молоком, боюсь до смерти только бы он не помер.
Имя мы сочиняли неделю. Варвара хохотала: “Назовём его Чубайсом, за рыжие уши!” Я топал ногой, упирался: “Нет, Тишка ведь прямо мышонок, тихий”. Так и стал он Тишка, Тишенька
Мы с бабушкой Варварой, как во сне, долго спасали Тишку: грели, поили, стряпали ему отдельно. Когда он подрос, стал выбираться из коробки и бродить по двору. Щенок был хилый и болезненный, но мы оберегали его, таскали на руках, почти до лета вместе грелись на старой печке.
Я после школы мчался к Варваре пил чай, играл с Тишкой, делал уроки и помогал матери по дому. Летними утрами бегал с ним ловить пескарей или водить коров. А если меня не было Тишка вертелся возле Варвары. Варвара словно помолодела: читала о собаках, стряпала щенку такие блюда, что у нас дома никто не ел.
Прошли годы. Тишка, несмотря на тщедушие, стал для меня братом: по утрам дожидался меня у крыльца, сопровождал до школы все три километра через берёзовые перелески снег, грязь, весной неважно. В обед возвращался за мной в школу и мы шли обратно.
Девять лет пролетели снежным вихрем. Школа была в соседней деревне, на выход в город требовалось решение семейного совета учёба дальше могла быть только в Витебске или двадцать километров в райцентре. Решили отправить меня учиться в город.
В день отъезда белый “Метеор” стоял у пристани, я сидел на ступеньках у Варвары держал Тишку и не мог совладать с собой. Варвара склонилась: “Забери его, если так не можешь расставаться…” Я всхлипывал: “Это Ваш пёс! Берегите себя”. Волны уходили вдаль, а Тишка гонялся по доскам пристани, глядя мне вслед язык до земли, глаза пустые: зачем я его бросил?
Учёба в аграрном техникуме забрала меня с головой. Чужие люди, чужие книги ветеринария, экономика, но друзей не стало, только иногда забредал к Сергею мы вместе учились в районной школе.
Под Новый год мама позвонила: “Варваре хуже, не встаёт. Тишка не отходит, какая еда, корм возле кровати…” Я сорвался домой раньше времени. Тишка сидел, не мигая, у кровати Варвары, скулит тихо, а Варвара дрожащей ладонью тянется к его носу.
Видно было таяли оба, исчезали. Варвара как опавшая листва, Тишка единственная её отрада в убогой, детской жизни. Я провожал их глазами сердце стонало.
Рождество прошло, и я понял: больше живой Варвару не увижу. Тишка провожал меня только до крыльца, не мог оставить свою старушку. Боль Тишки грызла мне душу: как тонкая, светлая нить между матерью и ребёнком.
В феврале Варвара умерла.
Мне, подростку, горевать ли о какой-то старухе, о её псе? Не каждому дано понять, что значило потерять единственного родного человека и приобрести друга, готового ждать вечно. Пёс, что переживёт меня, свою боль не выльет ни в слова, ни в слёзы, а только замрёт и станет ждать.
Вернуться домой я смог только к лету, после экзаменов. Где был Тишка никто не знал. Мама шептала: на похоронах он рыл землю у самой могилы, копачи отгоняли его лопатами. После кладбища поселили его у нас, отец смастерил будку, но Тишка всё равно крутился в доме бабки Варвары, до самого майского тепла, а потом исчез. Не дождался меня.
Всё лето я бродил по округе, искал, показывал фото, а его не было нигде: ни в Молодечно, ни в ближних деревнях. Наверное, когда закопали Варвару он ждал её, но она не пришла, и он ушёл искать сам, где-то шляется по свету. Так я думал.
Август. Мы поехали на кладбище в Носовскую рощу полсотни километров от дома. Никак не думал, что встречу Тишку там. Но только вышли мы из машины он, как молния, понёсся навстречу: измученный, грязный, с высунутым языком, уши развеялись за спиной.
Я упал на колени и заревел: “Тишка, любимый мой! Искал тебя всё лето. А ты вот где нашёлся” Он лизнул меня, глаза были влажные будто и сам плакал.
Я высыпал ему на траву всё: котлеты, хлеб, пироги ел жадно, не сводя глаз. “Это ваша собачка?” спросила женщина, выходящая из церкви. “Его Тишка”, шепнула мама, утирая глаза платком.
“Я тут при церкви давно, сказала она. С весны песик живёт на одном месте, на могиле всё роет, копает до самого креста пришлось присыпать обратно. А он снова и снова”
Все понимали это могилка Варвары. Тишка не отлипал бегал за мной, глядя, как в первый раз.
Когда собрались уезжать, отец сел рядом и сказал: “Пусть сам решит ехать с нами или остаться…”. А я боялся оставить его: “Скоро холода, зима. Ему уже десятый год не выдержит”. Но если Тишка выберет остаться, всё равно уйдёт, перепутает дороги пятьдесят вёрст не помеха.
Мы уехали. Тишка метался между могилой и нами. Только когда мы сели в машину, он стоял, смотрел в кровь ушедших за тучи могил и вдруг прыгнул ко мне на колени.
“Тишка, милый мой Больше я тебя никуда одного не отпущу” всё повторял я, и всё вокруг растворялось, будто сон.
