Трещина доверия
Ольга Артемовна, вы здесь? Это я, Клавдия с третьего подъезда! Пирожки домашние осталось, с пылу с жару, и поделиться хочу кое-чем… Можно войду?
Ольга Артемовна замирает у окна, в руках застывшая чашка заветрившегося чая. За стеклом мрачно ноют ноябрьские сумерки у колодца-дворика где меж облезлых пятиэтажек стонет ветер, гоняя желтые берёзы, и по редким тропинкам скользят шаркающие фигуры в полинялых пальто, с уныло опущенными лицами. Тишина стала ей родной. Монотонное тиканье часов, журчание старого холодильника, скрип паркетины всё это её русская обыденность, звуки квартиры-капкана. Дверь давно не знала чужого стука.
Ольга Артемовна, вижу же, свет включён! Не щурьтесь, я ж с открытой душой!
Голос с лестничной клетки громок, настойчив, наполнен особой, широкой весёлостью, которая асфальтом закатывает любые возражения. Ольга Артемовна оставила чашку на подоконнике, тяжело прошла в прихожую. Скользнула взглядом в глазок. На площадке стоит Клава весёлая, румяная, с пакетом в фасонной руке, ржаво-рыжая, взудренная, в пуховике цвета свёклы, с торчащей из-под меха неистовой губной помадой.
Что же вы, будто в блокаду заперлись, весело ворчит Клавдия. Открывайте, тут совсем не тепло!
Ольга Артемовна откидывает цепочку, открывает. Клавдия врывается с духом морозца, кисловатыми духами, и жирным жаром пирожков.
Испекла я сегодня утром, думаю: дай соседке занесу. И с капустой, и с мясцом, ещё с ливером прям согреют. А то вас давно никто не балует, экий худосочный вид
Спасибо, Клава, не стоило
Да что вы! Мне не жалко. Добро творить моё счастье, горячо тараторит Клавдия. Заваривайте-ка чайку покрепче, а то бледная вы, хоть врача зови.
Она проходит на кухню с той наглостью, что возможна только в старых российских домах как будто в собственной квартире. Вскоре угрюмо гудит чайник, появляются две толстые советские чашки. Всё как в странном, мутном сне, где времени и прямых углов не осталось: всё плывёт, всё будто из ваты.
Садитесь, не стойте столбом, скомандовала Клава, как комендант военного общежития. Сейчас чайку попьём и болтовнёй согреемся. А то тяжко одной сама знаю: когда дядю Колю хоронили, тётю Зину чуть в психушку не забрали от тоски.
Ольга Артемовна усаживается. Пирожки пахнут теплым и чем-то забытой молодостью, давно она не стояла у плиты для себя. Торопливо жует. Всё так странно нереально Клавдия смеётся, пересыпает чаепитие анекдотами, словно они в другом мире, где не было ни смерти, ни одиночества.
Мне ведь скучать времени нет, многозначительно сетует Клава. Людей жалко всегда. Мой покой, знаете, на чужом горе не строится. Муж ворчит: «Клав, ты вечно у соседей, а на себя наплевала». А я так не могу, если кто страдает кинусь спасать.
Ольга Артемовна молча слушает, чувствуя, как лёд внутри начинает подтаивать. Последний раз сын звонил неделю назад коротко, сухо. Как дела, мам? Всё хорошо, Алёшка. Денег не надо? Не надо. Целую. До следующего воскресенья…
Слушайте, Ольга Артемовна, а пойдёмте с нами я ведь с тётками в Ромашке, знаете такое кафе на углу, иногда собираюсь. Болтаем, за жизнь спорим, сплетни разные. Присоединяйтесь, а? Не гнисьте в одиночестве.
Да что вы… не знаю… бормочет Ольга Артемовна.
Ай, идёте спорить бессмысленно! отгоняет её отговорки Клава. Надо выходить из затянувшегося сна и в люди! Как иначе-то?
Трудно ей что-то возразить. После Клавдии Ольга Артемовна остаётся на кухне. Вхолостую смотрит на чужой след помады на чашке, слушает совсем другую, непривычную тишину.
***
Вот так завязалась их странная дружба. Клава зачастила к ней, то соль попросить, то советы попросить, то просто поболтать. Затягивала Ольгу Артемовну в шумные вылазки в магазин, в «Ромашку», где собирались такие же бои за сплетни и цены.
Поначалу Ольга Артемовна чувствует себя чужой на этом празднике жизни. Все женщины из кружка шумные, без церемоний, их жаргон режет слух, их смех раздаётся как непрошенный гудок. Но Клава жмётся к ней, ставит как на пьедестал: «Вот моя подруга Ольга Артемовна, учительствовала, интеллигенция!».
Потихоньку Ольга Артемовна привыкает собирает себя, ждёт Клавдию. Это общество не то, что было с Борисом: занятия в Главном театре, походы в филармонию, домашние вечера с коллегами… Всё растаяло. Остались дешёвый кофе, треск пластика да насмешки. Всё равно лучше, чем гнетущая пустота.
Ольга Артемовна, а у вас той брошки янтарной, что носили, часом нет? интересуется однажды Клава. Они как раз хрустят галетами с «Юбилейной». Ой, дайте поглядеть, душа от таких антикварных вещичек разворачивается!
Ольга Артемовна приносит шкатулку, Клава вертит брошь, то к свету, то к уху прелесть!
Дочурке покажу? Анечка на выпускной идёт, во сне себе только винтаж и мерещится! Ну всего на денёк, честное слово верну!
Отказать сложно так уговаривает Клава, что неловко остановить.
Хорошо, Клава. Только аккуратно
«Как зеницу ока!» уверяет Клава.
Время идёт, брошь не возвращается. Клава то дочку жалует, та, мол, мечтает отдать, да не может разыскать. Потом намекает, что утерялась, но вот-вот найдётся.
Ольга Артемовна ночей не спит в голове крутится: зачем доверилась? Попробовала заговорить всерьёз, но Клава тут же обиделась до слёз:
Польстились, что я обманываю? Я ради вас ведь душу на изнанку выверну… Не хотите не дружите!
Я не то просто важно мне, Клава
Вернём, конечно, вернём. Не дергайтесь.
Пошло по кругу: Клава потихоньку ещё что-нибудь просит, денег взаймы то пятьсот, то тысячу гривен: мол, сын заболел, аванс задержали. Ольга Артемовна отдаёт. Как иначе это же почти семья Гроши не возвращаются, Клава обижается, вся трагическая:
Я думала, вы моя душа-сестра, а вы мне копейку считать…
***
Звонок от Алексея в среду, когда Ольга Артемовна бездумно смотрела телевизионный бред. Голос сына усталый:
Мамка, как оно?
По-разному.
Слышишь, приезжай к нам на выходные. Дети соскучились, Марина твой борщ требует.
У меня дела, Алёша
Какие там у тебя дела? Сидишь ведь одна.
Не одна я, с досадой парирует Ольга Артемовна. Подруга теперь есть, Клавдия. Захаживает каждый день, помогает, выхаживает.
Мам, ты ж… хорошо знакома с ней?
Конечно! Она ко мне, как лекарство от тоски.
Пауза. В трубке слышны вздохи.
Я рад, конечно. Только ты осторожно, ладно? Не всем можно…
Не учи меня жизни! Лучшая у меня подруга ты б её знал! обиженно обрывает Ольга Артемовна.
Алексей быстро прощается.
Ольга Артемовна опускает телефон. Даже родные не верят в её право на счастье. Даже дети не рады, что у неё появился кто-то близкий. Обида ложится комом.
На следующий день Клава снова с делом:
Ольга Артемовна, может махнём вместе в санаторий? В Сумы там, где минеральные воды, процедуры Я узнала, всего пятнадцать тысяч гривен по скидке. Всё организую, только отложить надо, но разве для здоровья денег жалко?
В душе Ольги Артемовны метель много лет не бывала в поездках. Есть заначка Борис оставил. Давала клятву, что не тронет, но разве это не «самый день»?
Пожалуй, стоит попробовать, тихо соглашается она.
Вот славно! Завтра к банку вместе, чтобы не запутались, да?
Они снимают сбережения, Клава берёт купюры: подружка там менеджер, всё «по-официальному», квитанция вот-вот будет…
Квитанции нет, путёвки нет. Клава начинает просить тарелки-приборы уникум с золотой каймой: на свадьбу дочке. Это подарок Бориса. Тяжёлое, словно река во сне медленно затапливает дно.
Клава этот сервиз
Ах, опять вы в своё! сокрушённо вздыхает Клава. Я столько ради вас, а вы… из-за старья… Если не доверяете я исчезаю.
И Ольга Артемовна сдаётся отдаёт.
***
Звонит Марина:
Мама, Алексей смотрел выписку, там списание. В чём дело?
Мои деньги.
Поймите, сейчас много кто так обманывает входят в доверие, берут вещи, деньги…
Довольно. Клава мой друг. Она за мной присматривает, в отличие от вас, говорит Ольга Артемовна ледяно и кладёт трубку.
Позже Клава приходит, сияя, с рассказом про новую посуду к свадьбе предложила купить пополам. Уговаривает взять в рассрочку никому, мол, сейчас не по средствам по-другому, сама советует всё оформить. Всё происходит в каком-то мареве анкеты, подписи, музыка, толпа…
В магазине, как мираж, появляется Марина. Ведёт в сторону, давит на нервы: про Клаву уже обзвонила всех это мошенница, таких по району немало, у бабушек клянчат последнее, а потом раз и ушла…
Врёшь! вскрикивает Ольга Артемовна. Это зависть. У меня есть друг, а у тебя только подозрения.
Мама, ты ведь, на самом деле, понимаешь правду шепчет Марина.
Эти слова бьются эхом в пустой голове Ольги Артемовны.
С Клавой возвращаются домой в молчании. Клава сопровождает упрёками: «Друзей искать не ваше да кому вы нужны, кроме меня?». Ольга Артемовна отчаянно шепчет: «Верю» будто под гипнозом.
***
Две недели звонки от Марины и Алексея игнорируются. Клава всё реже, чужая, занятая. Про сервиз дочка разбила. Про деньги вот-вот отдаст. Ольга Артемовна уже и сама не верит, но признаться глупо. Давление скачет, ночи беспокойный страшный туман.
В субботу, не вытерпев, явились Алексей и Марина с едой и терпением. Готовят борщ, рассказывают о детях как инопланетяне, не её семья. Спрашивают:
Что с брошью? С деньгами?
Клава обещала не отводит Ольга Артемовна взгляда. Сын тяжело вздыхает, рассказывает, что уже звонил участковому про Клаву все знают. Мошенница. Уходит из дома прочь.
Анна Артемовна слышит, как за дверью не становится ни теплее, ни светлее.
Вдруг звонок Клава на пороге:
Ой, сервиз принесла, забирайте Только извините, пара тарелок не уцелела она швыряет коробку на коврик и исчезает навсегда.
Внутри битая посуда, расколотые чашки, отскобленные тарелки. Ольга Артемовна поднимает осколки, смотрит на них так, как смотрят во снах на оставшиеся после наводнения стены. Потом звонит сыну:
Лёша… приезжай.
***
Они приезжают. Находят её с чашкой, которую склеить невозможно. Марина просто обнимает не осуждает, просто держит, как будто вся эта трагедия общий, древнерусский сон. Алексей говорит: будем пробовать клеить, переселяться к вам, менять замки.
Я подумаю, устало улыбается Ольга Артемовна. Вечером остаётся одна, в квартире затишье и пустота. Но сейчас это не та пустота, в которой тонешь, а тишина, в которой можно выдохнуть.
Она долго клеит чашку всё не справиться. А потом звонит сын спрашивает, как она, предлагает привезти детей и супа. И Ольга Артемовна в снах отвечает: Я попробую… наверное, чашка получится хоть с трещиной.
