Дневник. Апрель. Киев.
Мой фонарик маленький, не длиннее указательного пальца, на простом витом шнурке. Почему-то я заметила его далеко не сразу. В первую очередь, конечно, бросается в глаза не вещь человек.
Ночная смена, маршрут одиннадцатого автобуса, курсирую от конечной «Дарницкая» и обратно. За окном уличные фонари, на стекле пляшет свет их, лёгкий запах солярки и шин, а ещё немного пряного кофе из моего старого термоса. Я вожу здесь уже четвёртый год. И четвёртый год именно ночь моя любимая пора.
Ночью автобус почти пуст заходят разве что подвыпившие компашки из клуба на Городецкой. Эти шумят, смеются, гремят бутылками и быстро исчезают максимум через две остановки. Медсёстры после смены тихие, едва садятся, сразу засыпают на полном ходу. Крепкие мужички-охранники, встревоженные водилы-таксисты, чей «жук» где-то встал. Всё это фоновые силуэты вплывают, исчезают, не оставляют ни малейшего следа в памяти.
А этот мужчина остался.
Высокий нет, скорее среднего роста, да только коренастый, с фирменно сутулой спиной, которой будто хвастает каждая проработанная на заводе смена. Ему явно за шестьдесят. Всегда в тёмной куртке с поднятым капюшоном. Шаг уверенный, но тяжёлый, будто по взрыхлённой земле идёт. Одно и то же место третий ряд справа, у окошка. Всегда оплачивает проезд гривнами, ровно, без сдачи. Доезжает до конечной. Обратно. И не выходит.
Впервые я заметила его в начале марта. Серое небо, и город казался серым даже ночью, словно весь накрыт тяжёлым ватником. Он сидел в этом сером мареве, как жёлтая искорка, перекатывая в руках что-то неуловимо маленькое.
Я начала считать. Пять ночей подряд он был. Два дня нет. И снова пять. Словно сменная работа. Строго по расписанию.
Не читал, не засыпал, не пялился в телефон. Не играл с ушами или газетами. Просто смотрел в окно и вертел в руках этот крошечный предмет. Замечала периодически его тусклый свет в зеркале заднего вида: желтоватый огонёк вспыхивает и исчезает как светлячок затерялся среди сидений и ищет выход наружу.
Мне тогда был сорок четыре. До сорока пяти чуть-чуть, но давно никому не нужно, сколько именно. Внешность у меня рабочая широкие ладони с мозолями, коротко остриженные ногти, слегка скошенное вправо плечо наследство от бесконечных нажатий кнопки открытия двери. Даже дома правое плечо будто становилось ниже профессиональная привычка.
Живу одна уже двенадцать лет. Сын, Егор, вырос двадцать два года, с девушкой уехал на Печерск, звонит по воскресеньям, если не забудет. Я больше не навязываюсь. Не то чтобы не хочу, просто стоит первой позвонить звучит тревога на том конце: «Мама, случилось что-то?» Значит, просто так не звонят. Мы немного отучились быть близкими.
Муж ушёл, когда Егору исполнилось десять. Ушёл к Ольге из бухгалтерии прихватил свои куртки в прихожей и мой чайник видимо, он был особенно ценен… Квартира осталась мне малогабаритка на Лукьяновке, третий этаж без лифта. Думала, это будет конец, но нет просто стало тише. И эта тишина поселилась во мне.
Когда теперь говорят «любовь», у меня та же реакция, как от слова «русалка»: красиво, но не для меня и больше не бывает. Подруги посвящают разговоры мужьям я киваю. Мелодрамы выключаю на середине не от огорчения, от равнодушия. Понимание, будто Санта-Клауса никогда и не было увидела отца в отполированной вате, и стала взрослее.
Ночную смену я выбрала осознанно. Ночью не нужно улыбаться пассажирам, терпеть бабулей с баулами, школьников с ватрушками в коридорах. Не надо слушать чужие ругани по телефонах и переживать, как кто-то жует шаурму на заднем ряду. Только ты и гудящая пустота маршрута. Такая тишина моя по размеру. Как пальто, подогнанное портным.
Но этот пассажир вносил свой диссонанс. Не разговорами, а самим присутствием. Как мелкий камень в сапоге на первый взгляд незначительно, а забыть невозможно.
Две недели я только смотрела. Стал привычным, как элемент сценографии ночного маршрута. “Студенческая” он садится, “Дарницкая” доезжает, и обратно то же самое. Кивает мне я тоже киваю.
И вновь и вновь жёлтый тусклый огонёк в его ладонях.
Люд, как думаешь, он бездомный? спросила Валя, диспетчер, до смены.
Валя руководит диспетчерской уже восьмой год. Крупная, весёлая, с короткими русыми волосами всё видит, всё знает. Я ей доверяю.
Бездомные не платят, отозвалась я. А этот платит. Каждый раз. Монетками, ровно.
Может, душевнобольной?
Тихий. В окно смотрит. Никого не трогает, не бурчит, не качается. Обычный человек, просто ездит.
Валя задумалась. Налила мне чай из термоса с мятой и лимоном, стандартное начало смены.
Может, жена выгнала? Вот и ездит по ночам.
Не каждую же ночь, месяц подряд! Тут что-то другое.
Валя усмехнулась:
Любовь когда тебя дома ждут с чайником. Всё остальное фантазии. И такие ночные поездки.
Меня никто не ждал с чайником. Дома меня встречал кот Мишка толстый рыжий наглец, который ждал только корм, не меня.
Но мысль поселилась: зачем он ездит? Пять ночей в неделю, до конечной, месяц подряд? Кому это надо?
Может, не спит по ночам. Может, привычка осталась с прежней жизни, ночная работа. Может, просто стариковская тоска по движению.
Всё бы ничего, но я видела его глаза. В зеркале ясные, спокойные, уверенные. Нет, не того, кто не знает куда и зачем едет.
Я решилась спросить.
***
Три вечера собиралась с мыслями. Глупо, я каждую ночь везу его и не решаюсь задать обычный вопрос. Мы так и живём в городах рядом, но не вместе. Не лезь, не спрашивай. Так принято. Я и сама, казалось, давно перестала быть любопытной.
С этим мужчиной всё иначе. Я сердилась, признавая это.
Он вошёл, как обычно: «Студенческая», без двадцати час ночи, привычные монетки в коробку. Пройдя привычно на свой третий справа ряд, у окна, достал вывешенный на шнурке предмет прижал к ладони.
Тишина. За окном проносятся пустые остановки, тёмные витрины. Киев в эту пору весны кажется ненастоящим, декорацией, оставшейся после спектакля. Мы вдвоём не ушли, сидим на фоне этого пустого города.
На конечной я выключила салонный свет, оставила дежурную лампу. Заходила к нему, воздух как в старых фильмах, полутёмный. Села рядом.
Простите, спросила я, зачем вы каждую ночь нас катаетесь? Уже месяц вижу вас.
Он посмотрел спокойно, будто решал, стоит ли доверять.
К жене, наконец ответил.
Я посмотрела на часы. Через час ночи.
К жене? Сейчас?
Рая ночью работает на “Арсенале”, контролёр. Я езжу рядом. Автобус проезжает под её окнами я мигаю ей в окно.
Поднял ладонь в ней фонарик, маленький, на витом шнурке. Желтый свет, царапаный пластик тускло отдаёт бледным цветом.
Вот этим.
Я уставилась изумлённая. Ноги затекли за смену, но я не чувствовала тяжести.
То есть каждую ночь всю смену прокатываете туда-обратно, чтобы посветить жене фонариком?
Пять ночей в неделю. У неё график такой. Два выходные, мы оба дома. Остальное я здесь.
Мы молчали, и я смотрела в окно на кирпичные здания «Арсенала»: облезшие стены, ржавые трубы, светла полоска окон на третьем этаже ночная смена.
Зачем?
Он посмотрел, будто я не ведаю, как дышать.
А вы бы не сделали так?
Нет. Я вспоминаю бывшего мужа не вставал даже дверь открыть, когда я с покупками возвращалась из «Сильпо». Не помог донести пакеты просто резонно спросил «ты чего так долго?» и оставил меня одну.
А этот ездит всю ночь через город, чтобы мелькнуть фонарём под окном.
Меня зовут Виктор Семёнович. Он чуть улыбнулся, все здесь зовут Семёныч.
Людмила, кивнула я, Люда.
Он опять посмотрел в окно.
Мы с Раей двадцать пять лет вместе, с тринадцатого года расписаны. Поздно оба никак не складывалось до того. Я слесарем, она на “Арсенале” в ОТК. Так и познакомились. Я на пенсии уже четыре года. Рая с ночной работает доплата, собираем на дачу под Фастовом. У неё мечта садик свой, клубника.
Он говорил просто, спокойно.
Первый месяц не спал лежу, думаю, как она там, ночью да зимой, всякое может случиться Потом понял: автобус идёт, я еду, под окнами мигаю. Пусть знает, что я рядом. Пусть не рядом в телесном смысле, но всё равно рядом.
Она поняла сразу?
Нет, усмехнулся. Сначала думала, что помехи, а потом сказал: я тебе мигаю, посмотри. С тех пор каждый раз ждёт меня.
В горле у меня будто ком встал. Дурацкое ощущение.
А обратно? Зачем сразу едете?
Там промзона, куда мне среди ночи? Еду домой. А утром встаю встречать её с кашей, как положено. Овсянку любит, чай с мятой с балкона.
Вдруг стало понятно: тут не только «ждут с чайником». Здесь больше жёлтый фонарик, ночная дорога, овсянка в шесть утра, двадцать пять лет и пряная мята на балконе.
Три минуты на конечной прошли, я села за руль, повезла обратно. Семёныч сидел, фонарик на колене.
Водя автобус сквозь ночной город, я думала: может, за всю жизнь у меня ни разу не было такого мигнуть в окно даже в душе. Ни мне не мигал никто. Кот ждёт не меня. Но обиду я не чувствовала только изумление. Вот бывает ведь такое, среди автобусов ночью, не в кино и не в сказке.
На «Студенческой» Семёныч вышел, кивнул.
Видела, как он идёт чуть неровно, спокойно, по-тюменски. Обычный такой мужчина. И совсем необычный.
***
На следующую ночь я притормозила чуть дальше у завода: прямо под окнами Раиного этажа. Под нарушением графика никому дела в два ночи.
Семёныч высунул фонарик, нажал три раза коротко, потом три длинно, потом снова три коротко. Чётко, уверенно, слесарская привычка.
Я смотрела в зеркало, потом через стекло: на третьем этаже в левом окне мигнул слабый свет. Тоже три коротких, три длинных, три коротких ответ.
Сердце забилось сильнее. Сто метров между оконцем и автобусом, бетонная стена, мартовский холод. И два маленьких луча.
Просто фонарик. Просто обмен сигналами среди ночи. Смотрела и знала: это настоящее. Как будто нельзя смотреть, подглядывать стыдно, но не отвести взгляда.
На конечной я вышла.
Это у вас какой-то код? спросила.
Семёныч убрал фонарик:
Наш. Сам придумал. Три коротких как сердце, три длинных будто обнимаю, три коротких как будто гоню тоску. Рая смеётся: «Витя, ты романтик». А я просто скучаю. Год уже. В любую погоду.
В январе, когда мороз ударил, чуть не замёрз но всё равно пошёл, ждал, мигал. Она утром заметила сказала: «Ты поздно пришёл на семь минут».
Год уже, пять ночей в неделю. Ради секунд ответного огонька.
Раньше бы решила: чудак. А теперь молчала: все слова терялись перед этим светом.
В следующие дни я наблюдала: все ли по-прежнему? Нет ли в этом самообмана? Не просто ли привычка, а не то, что кажется?
На четвёртую ночь увидела: на третьем этаже женщина как раз подошла к окну волосы собраны в косу, в руке жёлтый огонёк. Она ждала. Ждала его света.
Через неделю наш автобус сломался: компрессор, кажется. Дали подменный «Богдан» неудобный, трясущийся, печка греет только водителя.
Семёныч пришёл, сел совсем рядом. Мы с ним молчали до конечной.
У завода вновь обменялись сигналами. Я не удержалась:
Семёныч, ведь за четверть века всё могло надоесть. Не устали друг от друга?
Он усмехнулся, потёр озябшие ладони:
Конечно, устали. Только это другая усталость. Не та, что надоедает, а та, без которой не можешь. Вроде бы привычка, как курить… только бросить её не хочется.
Она вас держит?
А кто ж ещё? Она не говорит: “ты мой оплот”, а просто: “купил хлеб?” или “закрой окно”. А по голосу слышу когда я рядом, она спокойней. Когда нет что-то сжимается внутри.
Я слушала. Фонари над нами гудели, остальные давно перегорели.
Любовь когда не задумываешься, а просто идёшь. Как дышишь. Вот и я еду каждую ночь: не рассуждаю, зачем, просто не могу иначе.
А если заболеете или отменят рейс?
На такси поеду, заначка есть на крайний случай. Отменят совсем пешком пойду, четыре километра дойду. Однажды уже так было.
Он расхохотался, хрипловато, по-стариковски. Я подумала: вот настоящий смысл жизни не в высоких словах, а в конкретике. В автобусе, фонарике и в каше по утрам.
Всю жизнь казалось, что любовь подвиг, красивые слова на закате, трагедия… А тут маленький фонарик с нарывочком и мужчина в ночном автобусе. И это оказалось самым настоящим.
Мы вернулись, я за руль, он на своё место. На “Студенческой” вышел, кивнул, привычно подсобрав плечи.
Дома покормила кота Мишку, легла, взяла телефон. Открыла в контактах “Егор”. Посмотрела на цифры полчетвертого. Не стала звонить, но заснула, с телефоном в руке, на удивление спокойно.
***
На следующий день, в обед, позвонила. Егор удивился:
Мама, что-то случилось?
Всё хорошо. Просто хотела узнать, как ты, как Маша.
Пауза. Вслушиваюсь будто он не верит. Мама просто так звонит?
Всё нормально, работаем. Ты… ты чего?
Егор, ответила я, хотела сказать: важен ты очень для меня. Вот и всё.
Молчание. Наверняка держит руку, не зная, что делать.
Ты для меня тоже, мам.
Этого хватило.
Рядом с домом купила себе фонарик. В отделе электротоваров десятки блестящих, огромных и совсем миниатюрных. Я взяла самый маленький, с жёлтым светом. Шнурок нашла потом дома из толстой нитки. Продавщица посоветовала батарейки.
Дома проверила полоска желтого света на потолке, Мишка с испуга сбежал под кровать. Три коротких, три длинных, три коротких. Получалось не с первого раза пальцы путались в кнопке. Но быстро вышло как надо. Как кодовая музыка: сердце стучит, обнимаю, отпускаю.
Не знаю, кому буду посылать сигналы. Может Егору, может себе. Может, в пустоту, как Семёныч в первые недели просто не мог не мигать, даже если никто не отзывался.
Фонарик теперь в кармане куртки. С ним стало как-то теплее, будто я теперь умею свой код.
Перед сменой встретилась с Валей. Чай с лимоном, как всегда.
Ну что, твой ночной пассажир? Ездит?
Ездит.
И? Узнала зачем?
Всё знаю, Валя.
Ну так что сказка?
Нет, говорю. Любовь не чайник ждать, а ездить через полгорода, год, каждую ночь, в январский мороз, просто так чтобы мигнуть в окно.
Валя поглядела на меня с опаской, потом усмехнулась:
Ты что, влюбилась?
Не-а. Я увидела.
Объяснять не стала. Это надо видеть ночью из кабины автобуса, когда город замирает, а два огонька скучают друг по другу сквозь темноту.
Ночь. Маршрут. Автобус снова после ремонта мой родной, с родным запахом и любимым креслом. Двигатель, тахометр, ночь.
“Студенческая”: входит Семёныч, монеты, третий ряд, фонарик на ладони. Всё как всегда.
Веду через спящий Киев. Светофоры мигают, машин нет, город словно вымер. Остановка “Дарницкая” чуть дальше, прямо под окнами третьего этажа.
Семёныч мигает: три коротких, три длинных, три коротких.
Я смотрю в окно. Миг. Мерцание. Три коротких, три длинных, три коротких ответ.
Семёныч убрал фонарик, улыбнулся себе.
Я сунула руку в карман, поймала свой, погрела в кулаке. Потом вышла из кабины, посмотрела на пустую улицу, в серое апрельское небо. Три коротких. Три длинных. Три коротких.
Жёлтый свет ударил в стекло и растёкся по мокрому асфальту. Ответа не было. Но именно в этот момент стало теплее.
В зеркале Семёныч кивнул мне. Молчал. Просто кивнул.
Я спрятала фонарик, повела автобус обратно туда, где его ждёт овсянка, мята и Рая, которая утром скажет: «Ты сегодня чуть пораньше начал мигать».
В марте я не верила в любовь. В апреле маленький фонарик стал моим талисманом.
И каждую ночь, останавливаясь на “Дарницкой”, я мигаю в темноту: три коротких сердце, три длинных обнимаю, три коротких отпускаю.
Солярка, шинная резина, кофе и чуть-чуть надежды.
