Звонок прозвенел, когда Светлана как раз смывала шампунь с головы Камилы. Она выругалась сквозь зубы, завернула дочку в полотенце с лисичками — потому что в свои три года Камила признавала только полотенца с лисичками — и пошлёпала босиком по холодному плиточному полу квартиры на Троещине.
Открыла дверь и застыла.
Вот она. Нина Петровна, бывшая свекровь, в облаке слишком дорогих для четверга духов, с губами, накрашенными той красной помадой, которая всегда казалась Светлане помадой женщины, идущей в поликлинику не лечиться, а ругаться с врачами. Два года не виделись. Ровно два года, с той августовской ночи, когда свекровь смотрела, как её сын складывает вещи Светланы в чёрные мусорные пакеты, и пальцем не пошевелила, чтобы его остановить.
— Ой, Светочка, как хорошо, что ты дома, — голос прозвучал мурлыкающе, но глаза скользили куда-то за плечо Светланы, искали кого-то. — Надо поговорить, золотко. Про девочку, про алименты…
Светлана оперлась о косяк и почувствовала облупившуюся краску под пальцами. В подъезде пахло чьим-то борщом и дешёвым освежителем воздуха, который ставила управляющая компания. Позади неё Камила начала петь что-то про овечку в ванночке.
— Алименты? — Светлана чуть не рассмеялась. — Смешно. За два года вы ни разу не вспомнили, как ребёнка зовут, а теперь явились с алиментами.
— Всего не упомнишь, Светочка, но я всё-таки бабушка.
— Нет. Вы та женщина, которая два года назад сказала мне, что у нас с Димой всё кончено и лучше мне съехать по-хорошему, пока дело не дошло до плохого. Дословно. Вы сказали «по-хорошему». Как будто я проблемная квартирантка, а не ваша невестка, с которой он прожил пять лет, и я на седьмом месяце беременности.
У Нины Петровны дрогнуло лицо. Желвак на скуле дёрнулся дважды. Светлана хорошо помнила эту гримасу — она появлялась перед тем, как свекровь говорила что-то окончательное.
— Ой, да что там вспоминать, надо прощать, дорогая. Дима хочет видеть ребёнка. Это его право.
— Право? — Светлана скрестила руки на груди. — В день родов, пока я была на схватках и звонила ему, ваш сын был в Одессе с той, другой. Я знаю, потому что мне прислали фото — они вдвоём на набережной, с коктейлями. Это вы кому-то переслали, а кто-то переслал мне. Киев город маленький, Нина Петровна, а уж наш район и подавно. Тут все всё друг про друга знают.
Женщина попыталась заглянуть внутрь квартиры, и Светлана перегородила проход телом. Из ванной донёсся громкий плеск и радостный визг Камилы.
— Это грязная вода разбрызгалась, — сказала Светлана, не оборачиваясь. — И если сюда ещё грязи нанесут, придётся дважды мыть пол. Вы же знаете, как это бывает.
— Ты меня даже не пускаешь!
— Нет.
Слово прозвучало как камень. Нина Петровна открыла рот, закрыла, и взгляд её упал на тонкую цепочку на шее Светланы — с маленьким крестиком, который подарила собственная мать, когда родилась Камила. Она уставилась на цепочку, будто та была оскорблением.
— Ты всегда была злопамятная, Светлана. С самого начала. Я ещё Диме говорила: «Эта девушка злопамятная, смотри, как молчит, когда ей что-то скажешь».
— А Дима вам отвечал: «Мам, да ладно тебе». Потому что с вами Дима никогда не спорил. Что вы скажете, то он и делал, опустив голову. Даже про Таню. Потому что она-то вам нравилась, правда? Женщина, у которой уже было двое детей от другого. Идеальный вариант. Так Дима не давал вам внуков «от какой-то непонятной».
У Нины Петровны вырвался странный звук, нечто среднее между стоном и невнятным словом. На улице промчалась машина с басами на полную громкость, и окна подъезда задребезжали. Обычный четверг на проспекте Лесном.
— Дима страдает, — наконец сказала она, и голос стал тише. — Таня не хочет от него детей. Говорит, с неё хватит двоих, что есть. А он всё смотрит старые твои фотки в телефоне.
— Ага. И что мне теперь, диск с Таисией Повалий ему прислать, чтоб слаще плакалось? Смотрите, Нина Петровна, девочку зовут Камила Олеговна Ковальчук. Ковальчук — моя фамилия, Олеговна — по отцу, царствие ему небесное. Фамилии вашего сына нигде нет. Дима подписал документы о разводе, не читая, в том, что сам же назвал «лучшей сделкой в своей жизни». Отдал мне гараж дяди на Виноградаре взамен на то, чтобы я исчезла. И я исчезла.
— Тот гараж стоил…
— Стоил моего спокойствия. Вот сколько он стоил. И я его забрала. Теперь там автомойка с детейлингом. Называется «Камилин блеск». И деньги приносит, если вам интересно. Только вы об этом не знаете, потому что ни разу не позвонили спросить.
Дверь ванной распахнулась за спиной Светланы, и оттуда выбежала Камила, завёрнутая в полотенце с лисичками, оставляя мокрые следы на полу.
— Мама, мама, овечка уплыла в слив!
Светлана обернулась, подхватила её на руки, и девочка обвила мокрыми ручками её шею. Пахло ромашковым мылом и тёплым детским телом. Камила приложила мокрую ладошку к щеке матери, и Светлана почувствовала это маленькое тепло, этот родной вес.
— Это… — голос Нины Петровны оборвался.
Камила повернула голову к незнакомке, секунду разглядывала накрашенное лицо и, не придав этому значения, вернулась к своей миссии.
— Мама, а овечка под водой дышит?
— Нет, зайка, пойдём её спасать. Прямо сейчас.
Светлана отступила на полшага вглубь квартиры. На дальней стене, рядом с цветастым диваном, висело фото её родителей с крестин: мама в ярко-синем платье, папа с аккуратными усами и улыбкой до ушей, а в центре — Камила, в том самом белом платьице, в котором когда-то крестили саму Светлану.
— Нина Петровна, — сказала она, уже держа руку на двери, — вы попрощались со мной два года назад. Сказали, так будет лучше, каждый своей дорогой. И я вас послушала. Вы не бабушка. Вы та женщина, которую я когда-то знала, и которая сама сделала свой выбор.
— Я могу помочь деньгами, с присмотром, чем угодно.
— Когда Камиле было три недели и я не спала ночами, когда молоко не приходило и я плакала вместе с ней в три часа ночи — вас не было. Была моя мама, которая каждый день ехала через все пробки с Оболони. Моя мама забивала мне холодильник едой. Моя мама первой услышала, как она сказала «мама». А вы — нет. Вы выбрали другое. И я не собираюсь теперь приходить сюда и лечить вашу совесть.
Бывшая свекровь приложила руку к груди, туда, где, помнила Светлана, она всегда носила иконку Николая Чудотворца. Пальцы сжались на ткани блузки, сминая её.
— Я просто хочу её узнать. Хоть немного. Минутку.
— А я хотела мужа, который не изменял бы мне с женщиной, которую выбрала ему мать. Но не получилось. Так бывает, Нина Петровна. Не всё, что просишь, тебе дают.
Светлана закрыла дверь без хлопка. Просто мягко прикрыла, пока замок не щёлкнул. За дверью секунду стояла тишина. Потом — цокот каблуков, неровный, удаляющийся по лестничной площадке.
Она отвела Камилу обратно в ванную. Опустилась на колени у ванночки, сунула руку в тёплую воду и достала со дна пластиковую игрушку. Девочка схватила её обеими руками и прижала к мокрой груди, снова запев про овечку, фальшивя на каждой ноте.
— Овечка милая, овечка голубая-а-а…
Светлана так и осталась стоять на коленях, с мокрым рукавом кофты и ноющими от холодного пола коленками, думая о том, что через час придёт мама с домашними варениками, которые готовит по воскресеньям, но почему-то притащит их в четверг, потому что маме никогда не нужен был повод готовить вареники. Подумала о мастерской, которая теперь приносит достаточно, чтобы платить за аренду и ещё немного оставалось. Подумала о документах, где Камила не носила фамилии того, кого рядом никогда не было.
Злости не было. Была дверь, которая закрылась, а за ней осталась женщина, которая теперь шла к автобусной остановке на кривых каблуках, проглатывая слова, которые так и не сказала.
На улице Нина Петровна нечаянно наступила в лужу. Вода просочилась в чулок, и она почувствовала неприятный холод, поднимающийся по щиколотке. Остановилась у бордюра, достала телефон и написала Диме дрожащими пальцами.
«Не пустила. Выгнала меня.»
Три точки ответа появились и исчезли дважды. Наконец пришло сообщение:
«Я же говорил, мам. Забудь.»
Нина Петровна убрала телефон в сумку и застегнула молнию резче, чем было нужно. Тридцать семь лет она простояла за столом в ателье, обшивая чужие свадебные платья, чтобы дать Диме всё. Теперь он каждый вечер приходит в дом, где двое чужих детей зовут его «дядя Дима», а Таня кладёт ему тарелку с ужином так же, как кладёт пульт от телевизора — на привычное место, без лишнего взгляда.
Маршрутка резко затормозила с хриплым скрипом. Нина Петровна зашла, заплатила за проезд и села у окна. Мокрый чулок липнул к щиколотке. За окном трёхлетняя девочка в полотенце с лисичками где-то на Троещине заливисто смеялась, пока мама дула ей мыльные пузыри на нос — но этого Нина Петровна уже не могла видеть, только представляла, глядя на своё отражение в грязном стекле.
Она вышла на своей остановке — телефон зазвонил снова. Таня.
— Нина Петровна? Вы на ужин придёте, Дима торт купил.
— Нет, — сказала Нина Петровна и повесила трубку.
Она перешла дорогу мимо разросшегося жёлтого газона, мимо зажигающихся фар машин в вечерних сумерках Киева. Небо впереди было оранжево-лиловым, с тонкой полосой дыма от мангалов во дворах.
Дома Камила уснула ещё до сказки. Светлана укрыла её, выключила свет и минуту смотрела на её ровное дыхание. На кухне мама разворачивала вареники с осторожностью человека, несущего сокровище. Пар поднимался густой, и запах наполнил всю квартиру.
— Кто приходил, доченька?
— Женщина, рекламу какую-то предлагала.
Мама посмотрела на неё, прочитала всё, что нужно было прочитать, и ничего не сказала. Положила два вареника на тарелку и подвинула к ней.
Светлана откусила кусочек, и вкус тёплого теста наполнил рот.
— Доешь — заверну тебе ещё с собой, на завтра, — сказала мама, уже заворачивая кастрюлю в полотенце.
На улице дважды просигналила машина, и мама, не оборачиваясь, пошла к окну — проверить, не её ли это зять приехал за чем-то забытым.
