Мне тридцать шесть, и я до сих пор помню тот звонок тридцатого декабря, когда мама сказала: «Ваня, я дома». Просто так, буднично, будто вернулась с работы, а не прилетела из Болоньи, где три года ходила по чужим квартирам с памперсами и утками для чьих-то бабушек.
Я знаю, как это выглядит со стороны. «Кому квартира, с тем и празднуйте» — да, я это сказал. И повторил бы сейчас, хотя внутри всё сжимается, когда вспоминаю, как это прозвучало в трубке.
Но пусть кто-нибудь объяснит мне вот что: почему Марии — однокомнатная на Ризницкой, с ремонтом, с её именем в документах, а мне — ничего? Я не завидую сестре. Честное слово, не завидую. Просто есть такая вещь, как справедливость, и в сорок два года, когда у тебя своя СТО на Стрыйском шоссе, два подъёмника и кредит на третий, который ты тянешь сам, без маминых пятисот евро, — хочется, чтобы тебя тоже один раз посчитали.
У меня дом в Брюховичах, да. Недостроенный второй этаж, ипотека на семнадцать лет, из которых я выплатил только пять. Жена Оксана с утра до вечера на мне — «когда уже гипсокартон», «когда уже детская». А мама вместо того чтобы сказать «сынок, вот твоя доля», говорит: «тебе не нужно, ты сам справишься».
Справлюсь, конечно. Я всю жизнь справляюсь сам. Может, в этом и беда.
Я приехал тридцать первого в половине девятого утра, потому что обещал клиенту, что СТО откроется к десяти — у людей машины перед праздниками, разве можно подвести. Мама стояла в коридоре в своём синем халате, который я помню ещё со школы, и у неё на столе были разложены пакеты: колбаса, мандарины, что-то в фольге — наверное, то самое оливье, про которое она потом всем рассказывала.
Я взял пакеты. Поцеловал её в щёку — сухо, быстро, потому что мотор уже работал и Оксана сигналила с улицы. Она что-то сказала мне вслед, я не расслышал — то ли «подожди», то ли «побудь». Я не остановился.
И вот тут я должен сказать то, чего мама никогда не узнает, потому что я никому об этом не говорил, даже Оксане. В тот момент, садясь в машину, я видел в зеркале заднего вида, как она стоит в дверях подъезда без куртки, на морозе, и смотрит мне вслед. Было минус семь. Я проехал два квартала и развернулся — хотел вернуться, предложить ей заехать к нам хотя бы на час, выпить чаю, посмотреть на внуков. Но телефон зазвонил — клиент, Toyota Camry, стук в подвеске, — и я поехал на работу. Решил, что заеду после праздников.
Я тогда не знал, что она на следующий день уже купит себе билет обратно в Италию на середину января. Не через Марию узнал, не через маму — через тётю Галю, мамину сестру, которая позвонила мне третьего января спросить, почему я «довёл мать до того, что она бежит из дому, как из тюрьмы».
Я разозлился на тётю Галю. А потом два дня не спал.
Я понял одну вещь, которую раньше боялся себе сказать: дело было вообще не в квартире. Дело было в том, что я одиннадцать лет — с тех пор как она уехала в Италию — считал, сколько кому досталось, вместо того чтобы просто взять телефон и спросить: «Мам, как ты там?» Я звонил, когда нужны были деньги на СТО. Она присылала. Я звонил поздравить с днём рождения — формально, на три минуты. А когда она приехала сама, без предупреждения, с чемоданом и оливье, я первым делом подумал про квартиру, которой у меня нет.
Я нашёл её адрес — она сняла комнату у знакомой на Замарстиновской, не захотела у Марии оставаться, хотя та звала после Водохреща. Приехал шестого января, с бутылкой вина и коробкой зефира, который она всегда любила.
Она открыла дверь в том же синем халате. И я, сорокадвухлетний мужик с мозолями от гаечных ключей, стоял на пороге и не знал, что сказать.
— Я нашёл папку, — сказал я вместо приветствия. — У нотариуса был сегодня. Хочу переоформить на тебя долю в доме в Брюховичах. Не весь дом — Оксана меня убьёт, — но комнату на первом этаже, с отдельным входом со двора, я уже заложил фундамент под расширение. Твоя, мама. Насовсем. Чтобы было куда возвращаться, если захочешь. Не из Италии — а вообще. Чтобы не в бусике с чемоданом, как к чужим.
Она долго молчала, вертя в руках мою визитку со станции техобслуживания, которую я зачем-то тоже протянул — глупо, по привычке, как клиенту. Потом сказала то, что я запомню, наверное, навсегда:
— Мне не комната нужна была, Ваня. Мне нужно было, чтобы ты развернулся тогда, тридцать первого.
— Я разворачивался, — сказал я. — Два квартала проехал.
Она посмотрела на меня так, что я впервые за долгое время не отвёл взгляд.
— Тогда в следующий раз доезжай до конца.
Билет в Италию она не сдала — улетела в середине января, как и планировала, достраивать свою двухкомнатную в Болонье на оставшиеся восемь тысяч евро, которые копила три года. Но перед отъездом подписала у того же нотариуса согласие принять ту самую комнату в Брюховичах — не как подарок, а как свою собственность, с правом прописки. Документы она забрала с собой в Италию, в синей папке, завёрнутые в целлофан от дождя.
А я в феврале снёс перегородку и сам, своими руками, прорубил тот отдельный вход со двора — чтобы был, когда она решит, что пора.
