Не отдам его жильё
Ты зачем приехала?
Варвара стояла в дверях, упрямая и непоколебимая. Руки удерживали косяк, как будто она охраняла не просто вход в комнату, а отход в чужую судьбу.
Здравствуйте, Варвара Семёновна.
Я спрашиваю, зачем приехала.
Екатерина сразу не ответила. Взгляд её скользнул по порогу, по коврику в синий ромбик с белым краем, который она ещё купила лет десять назад в переходе на Новокузнецкой. Всё тот же потрёпанный, но не выброшенный.
Можно войти?
Пауза затянулась. Варвара не шелохнулась. Потом всё же чуть отошла в сторону и пошла на кухню, не говоря ни слова. В их мире это означало можно.
Екатерина тихо прикрыла за собой дверь. В прихожей пахло питерской сыростью и вчерашним дождём, но не так, как прежде. Раньше тут стоял тяжёлый запах махорки от куртки Якова, которая всегда висела слева на втором крючке. Теперь там только халат в клетку и вязаная шапка.
На кухне Варвара уже ставила чайник явно не для гостей, просто, чтобы занять руки.
Я свет в окне увидела, бросила Катя. Проходила.
В одиннадцать вечера?
Автобусы задержались. Дождь.
Варвара поставила чайник на большой комфорке и резко повернулась.
Раздевайся, коротко бросила.
Катя повесила пальто на крючок, под шапку, потом передумала и перевесила на соседний.
Сидят за столом, друг напротив друга. Варвара налила чаю в толстостенные кружки, Екатерине поставила не спрашивая. Сахар пододвинула, взгляд не поднимает. Всё это то, что делается на автомате; так принято, даже если голова противится.
Как там ты? хрипловато спросила Катя.
Нормально, пробурчала Варвара, обеими руками сжав кружку. Как все.
Катя смотрела на пальцы узловатые, с пятнами времени. Они сжимали бок кружки крепко, слишком крепко для простого “нормально”.
Я поговорить хотела.
О чём?
О разном.
О бумажках?
Катя помедлила.
Не только, наконец выдохнула.
Варвара отпила и поставила кружку со звоном вроде бы нечаянно, а может, специально.
Про бумаги с нотариусом говори. Я уже высказалась.
Знаю.
Зачем тогда повторять.
Это не был вопрос. Катя молча взяла кружку, поднесла ко рту, но чай был слишком горяч.
За окном моросил питерский осенний дождик, вязкий, который даже не льёт, а висит в воздухе. Фонарь на дворе качался, его тень ходила по занавеске.
Эта кухня была для неё местом, где она всё знала и помнила. В левом ящике верёвки и старые батарейки, которые Яков никогда не выбрасывал: “Авось пригодятся”. Под раковиной ведро под протечку, а труба текла каждую осень. За холодильником щель, туда однажды закатилась монетка, и все вместе, Яков, Катя и их дочь Наташа, полчаса линейкой вытаскивали, смеялись.
Наташа, три месяца
Я вам варенье привезла, вдруг сказала Катя. Из крыжовника, поставила у входа.
Варвара косо взглянула на сумку, потом снова отвернулась.
Видела.
Вы ведь любите его.
Любила… и, наверное, люблю.
В тонком перебое дыхания было слышно, что она сама теперь не уверена, в каком времени живёт.
Катя понимала это. И ей бывало плотно и не по себе, когда вспоминала Якова во множественном времени и путалась в глаголах “жил”, “живет”.
Вы что, в Киев к Тамаре собрались? вместо варенья спросила Катя.
Всё собиралась, да не собралась.
Чего тянете?
Да так, Варвара пожала плечами. Дела…
Катя смотрела на неё. Никаких дел у неё не было обе это знали. Была только квартира, тянутый след страха: уедешь а вернуться не к кому. И ещё страх быть жалко встреченной Тамарой.
Варвара Семёновна, голос Кати потемнел. Я правда не из-за квартиры приехала. Верите?
Верю, пробурчала Варвара. Но было ли это углублённое доверие или просто отмашка понять сложно.
Я знаю, вы сердитесь на меня.
Я не сержусь.
Хорошо.
Я не понимаю, вдруг вырвалось из неё, оживлённо и неумело, как так можно. Полгода прошло. Ты уже шагнула, а я осталась.
Катя молчала.
Я тебя видела, сказала Варвара. Лидка-соседка видела, рассказывала. В августе в кафе, на Лиговском
Это был коллега. Мы работали.
Коллега, эхом.
Да.
Варвара поднялась и встала у окна, глядя в дождь.
Яков тебя любил, тихо сказала. Очень. Больше, чем ты думаешь.
Я понимала.
Не уверена.
Катя крепче сжала кружку. Молчала, чтобы не сказать лишнего.
Я не считаю тебя плохой, Варвара досылает слова, не оборачиваясь. Ты молодая. Сорок два всё ещё впереди. А мне шестьдесят восемь. И сын один.
Я помню.
И теперь его нет. Ты с вареньем приходишь.
Эти слова звучали бы грубо, если бы не такая точность настоящее сострадание.
Я не знаю, по-другому не умею, шепчет Катя. С пустыми руками было бы хуже.
Варвара наконец повернулась, смотрит испытующе.
Плакала, пока шла?
Немного.
На лестнице?
Да.
Что-то в её лице чуть размягчилось. Она села обратно.
Вот дуры мы обе, впервые без второго смысла сказала она.
Они помолчали. Дождь стал сильнее.
Расскажите, что в завещании вас обидело? попросила Катя. Без юристов, своими словами.
Варвара с удивлением посмотрела на неё. Как будто очень давно её не просили говорить самой.
Квартира. Наш дом. Мы с Николаем восемь лет копили, чтобы у Якова был свой угол. Жил он, потом ты жила… Но квартира его, и по бумагам теперь
По бумагам она идёт мне, потихоньку проговаривает Катя.
Вы ведь не расписаны были.
Мы жили шесть лет вместе.
Я знаю. Варвара переплела пальцы на столешнице. Но кажется, Яков не хотел бы, чтобы я осталась совсем ни при чём.
Завещание он сам написал, Варвара Семёновна.
Знаю, что сам. Вздох. Может, правильно. Просто мне непонятно.
Что?
Ты её держишь. Хотя у Лидкиной дочери спрашивала, может, переедёшь. Зачем держать, если тяжело?
Катя устало улыбается.
Я это летом, на самом дне сказала. Пока не знаю.
Если продашь… начала Варвара.
Не собиралась продавать.
Но если вдруг, не сдавалась та. Ты бы сказала мне? Не чужим?
Вот тут Катя поняла всё дело даже не в метрах, а чтобы не стать совсем чужой, остаться связанной через этого человека. Чтобы первой узнать это для Варвары важнее всего.
Первой скажу, обещаю.
Варвара коротко кивнула и долила чай.
Ела сегодня? спросила резко.
С утра.
С утра! воскликнула она, открывая холодильник. Я суп варила. Вермишелевый.
Спасибо, съем с удовольствием.
Пока грела суп, Катя смотрела ей в спину. Думала, что если бы судьба сложилась иначе, они бы ездили вместе на дачу, отмечали бы праздники, звонили бы друг другу Может, и нет слишком разные, чтобы быть близкими, но и недостаточно чужие, чтобы перестать знать друг о друге.
Суп простой, питерский. Морковь, лук, вермишель, щепотка зелени и зажарка на сливочном масле.
Вкусно, Катя тронула ложку.
Не лукавь.
Серьёзно.
Варвара молча ела, глядя в тарелку.
Он тебя в больнице искал, знаешь?
В какой?
Ты как раз уехала на конференцию в апреле. Яков лёг на обследование каждый день спрашивал: когда Катя вернётся? Я говорила не знаю. Он говорил: “Сегодня. Завтра. Потом ещё”. Он ждал.
Катя отставила ложку.
Я вернулась, как только узнала.
Я не упрекаю, Варвара впервые смотрит на неё прямо. Просто пусть ещё кто знает, кроме меня.
Это честно. Катя чувствует сухость во рту, пьёт остывший чай.
Он не говорил, что боится, прошептала она. Я думала, что справится, а ему спокойно, когда меня нет рядом.
Он не любил жалости.
Вот. И я думала, что правильно.
Может, и правильно. Кто теперь знает.
Тишина весомая, холодная, до излома.
Екатерина помогает мыть посуду Варвара не возражает, работа идёт молча, как будто они делают это не в первый раз.
Потом возвращаются за стол Варвара приносит печенье из “Палыча”, остатки на дне пачки, простое, кромочное.
Лидка говорит, мне надо на кружок записаться, вдруг говорит Варвара. В Доме культуры. Акварелью на четверги.
Идти будете?
Не знаю. Как-то глупо.
Почему?
В мои-то годы…
Самый возраст, уверенно отвечает Катя.
Варвара улыбается, немного иронично.
Прям как соцработник рассуждаешь.
А вы будто вам сто лет.
Шестьдесят восемь.
Всё равно не сто.
Варвара надламывает печенье.
Всю жизнь заботы, Коля, потом Яков, потом работа, потом если внуки А теперь что? Акварель? Так себе дело.
Может, стоило и научиться “ничего не делать”.
Говорить легко.
Наоборот. Мне сложно.
Варвара опять смотрит на неё.
Ты тоже по кружкам пойдёшь?
Нет, но тоже не знаю, куда себя деть. Прихожу домой, тишина, якобы всё как надо, а внутри пустота.
Пауза. Потом Варвара, чуть улыбнувшись:
А он умел всякую чепуху говорить придёт, отчебучит что-нибудь, и настроение другое.
Ага. “Мама, сусликов видел это, наверное, сусло в детстве” А что такое сусло сам не знал.
Или вдруг про слонов загнёт “По-монгольски слон заан, смешно, как будто зазнался”.
Варвара коротко засмеялась, по-дружески, вдруг ожив.
Господи, где он это всё выкапывал!
Книжки читал.
С пяти лет… За стол не вытащишь.
У вас ведь фотография дачная была, вспоминает Катя. На крыльце, с книжкой.
Да, Варвара замедляется, вспоминая. Николай, огород с утра до ночи. А Яков читал, ничего не надо ему. Чем-то морским тогда увлёкся капитаны, моря. До шестнадцати моря не видел, а потом привезли смотрит, говорит: “маленькое”. В книжках больше было.
Катя улыбнулась. Она слышала вариант этой истории и от Якова. Теперь обе версии её и Варвары встали рядом.
Он часто про Николая говорил, вздыхает Катя. Скучал…
Да, просто кивает Варвара. Каждый день скучаю. Но привыкла. Можно привыкнуть, но не прекратить скучать.
Точно.
Они на минуту замолкают.
Расскажите про Якова маленького, просит Катя, неловко. Он мало рассказывал, а мне хочется знать. Пока есть у кого спрашивать.
Варвара молчит, потом встает, идёт в комнату, откуда приносит коробку, ту самую, в которой хранятся редкие сокровища.
Часть раздала, часть оставила, тихо, чуть оправдывающе.
Открывает крышку: школьные тетради, мелкие игрушки, рисованные листки. Екатерина бережно берет один “Яков Семёнов, 2-й класс”. Раскосой, крупный почерк.
Господи, шепчет Катя.
Точно, тихо вторит Варвара.
Они вместе листают тетради и вспоминают. Про то, как Яков разбил лоб, в шесть лет учась стоять на голове. Как притащил котёнка, а отец сначала ругался, потом кошка стала любимицей. Кот ушёл Яков сказал: “Захотел жить сам его право”. В четырнадцать он заявил будет программистом: “такие люди по улице не бегают, а в тапочках работать можно”.
И правда работал в тапочках, усмехнулась Катя.
Было далеко за полночь.
Мне уходить пора, последний автобус.
Останься, вдруг бросила Варвара. Диван в зале, сейчас постелю.
Это неудобно.
Для кого неудобно?
Катя посмотрела на неё. Варвара будто не осознавала, что сказала.
Хорошо, кивнула Катя.
Пока Варвара стелила постель, Катя мыла чашки. В маленьком отражении окна старая кухня, светлый пятак лампы, её размытой тени. Три месяца назад она не смогла бы так представить этот вечер: суп из вермишели, старые школьные тетради, ночёвка.
В отношениях после утраты есть то, что словами не решается. Иногда надо просто придти: хоть с вареньем, хоть без, и ждать, пока появится возможность что-то перенести вместе.
Будет ли дальше лучше Катя не знала. Но сегодня что-то чуть сдвинулось.
Комната та же. Диван чуть просевший, клетчатый плед “коричневый”, как называла Варвара, хотя он терракотовый. На полке книги в основном Николая: “Тихий Дон”, “Золотой телёнок”. Среди них тоненькая, чужая. Катя берёт: “Письма ниоткуда”. На форзаце Яковым почерком: “Маме. Читай медленно. Люблю”.
Катя закрыла, вернула на место.
Долго смотрела на корешок в полумраке.
Шаги за стеной Варвара; скрипит половица у шкафа, поворачивается кран. Жизнь идёт, вопреки всему.
Утром каша. Катя вышла на кухню, Варвара без эмоций: “Садись”. Каша солёная овсянка и стакан сока, чего Катя вообще не ждала. За окном серый питерский октябрь, мокрый асфальт, ветки без листьев.
Когда тебе на работу? бурчит Варвара.
К десяти Успею.
До метро недалеко. Она ест свою кашу. До какой станции?
До Балтийской.
Яков говорил, пожала плечами Варвара.
Катя трогает кашу солёную, такую варила только её мама в детстве.
Хочу тебе показать кое-что, говорит Варвара, вытаскивает конверт. Сборы, Яков писал с института.
В письме пахнет прошлым: рассвет в тумане, тополь за бараком: “Меняется всё, а тополь стоит, и слава Богу”. О маминых пирожках, по которым скучал. О тишине, которая нужна.
Это был другой Яков, совсем молодой, мягкий.
Можно я перепишу? Себе, на память?
Варвара смотрела на неё.
Забери. Пусть тебе.
Нет… это же ваше.
Катя. Возьми.
Катя убрала конверт. Молчание доброжелательное, согласное.
Посуду снова мыли вместе теперь чуть слаженней.
Ты к Тамаре едь, вдруг сказала Катя. Квартира останется, а Тамара ждёт.
Звонила недавно. Обижается.
Так вот и езжайте.
Посмотрим.
Варвара Семёновна…
Посмотрим, Катя. Что я на допросе?
Катя вытирает полотенце, вешает на крючок.
Я могла бы иногда приезжать. Если не против. Не часто, но всё же…
Варвара глядела в мойку. Потом тихо:
Приезжай. Я суп сварю.
Опять вермишель?
Или гречку?
Вермишель лучше.
Ну и договорились.
Катя оделась. Варвара проводила её до двери. Катя обула пальто, взяла сумку.
Спасибо за ночлег.
Иди, а то опоздаешь.
Катя взялась за ручку, но остановилась.
Та книга на полке читали?
Начинала. Варвара медлит. Яков написал “читай медленно”.
Да… Знал он вас.
Катя кивнула и ушла.
В коридоре пахло краской. Лампочка мигала, но не гасла. Катя шла медленно, держась за перила.
На улице обычный питерский октябрь. Люди, голуби, мимо кто-то бежит. Всё как всегда, и всё теперь другое.
Катя подумала: примирение не момент, а процесс. Это, может быть, суп. Или тетрадка. Или письмо в конверте.
Что будет дальше ей было неведомо. Что будет с ней и с Варварой в этом новом положении, которому нет названия. Не просто свекровь, не просто чужая. Есть общее прошлое. И есть любовь к одному человеку.
В сумке Катя хранила конверт. Решила не смотреть до вечера.
Села в метро. На третьей станции написала Варваре: “Доехала. Каша вкусная, спасибо”.
Ответ пришёл через двадцать минут, на работе, когда уже переодевалась.
“Пожалуйста. Варенье убери в шкаф”.
Она улыбнулась, убрала телефон.
В коридоре смеялись. За окном кусочек неба, светло-серый. Может, к вечеру выглянет солнце. А может, нет октябрь такой.
Катя пошла на планёрку.
Через три дня, вечером, позвонила Варвара.
Я к Тамаре еду. В субботу утром.
Хорошо.
На десять дней.
Хорошо…
Ты не против, что позвонила?
Нет, рада, что позвонили.
Вот… замялась. Катя.
Да?
Книга на полке забери, как снова будешь. Алёшина она была, тебе теперь.
Катя стояла у плиты, помешивая суп.
Хорошо, спасибо.
Ладно, собираюсь.
Хорошей дороги!
Спасибо.
Молчание обычное, спокойное.
До свидания, наконец Варвара.
До свидания.
Катя убрала ложку, посмотрела в окно на свет фонарей.
Где-то в Киеве Тамара накрывает на стол. Где-то на полке ждёт книга “читай медленно”. В шкафу банки с вареньем.
Это и есть то, что остаётся. Не метры, не бумаги. А вот это: варенье, письмо, чужая фраза не вовремя.
Катя помешала суп.
